Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Любовь Базан. Шагаловская шкатулка. Витебск, 1995



Работа посвящена росписям, выполненным Марком Шагалом для Еврейского камерного театра в Москве.

 

 

 

 

 

Шагаловская шкатулка

 

Творчество Марка Шагала - гениального Мастера нашего века, прожившего большую часть своей почти столетней жизни во Франции, изучено очень широко. Объемные монографии о живописи и графике художника, прекрасно иллюстрированные альбомы, каталоги выставок, обзоры в самых престижных искусствоведческих ревю, аналитические рецензии и эмоциональные статьи - все это опубликовано и издано. Казалось бы, элемент открытия чего-то нового невозможен. Но своего рода открытие произошло: им стали панно, выполненные художником для Еврейского камерного театра в 1920 году, перед эмиграцией из Советской России. Необычность ситуации заключалась в том, что эти панно более пятидесяти лет пролежали в различных запасниках и хранилищах в полной изоляции от зрителей и специалистов, и только в 1991 году увидели свет и вошли в культурный обиход. Предыстория создания панно следующая: в 1918 г. известный театральный режиссер А.Грановский организовал в Петрограде театральную студию. Студенты, обучавшиеся в ней, должны были составить основу для труппы Еврейского камерного театра, открытие которого было давней мечтой А.Грановского. Режиссер, несколько лет проживший на западе, своей целью ставил модернизацию национального театра, внесение в него элементов современных театральных идей с сохранением, в то же время, национального колорита и стилистических особенностей. Вскоре Петроградская студия переехала в Москву, где 1 января 1921 года программой, посвященной Шолому Алейхему , открылся Еврейский камерный театр.

М.Шагала и А.Грановского познакомил известный критик и автор первой монографии о Шагале, изданной в 1918 году, Абрам Эфрос. С театром уже сотрудничали выдающиеся представители творческой интеллигенции: М.Добужинский, А.Бенуа, Н.Альтман, Р.Фальк, но главная роль художника была отведена Марку Шагалу.

"Работать для театра, - писал впоследствии М.Шагал в автобиографической книге "Моя жизнь" (первое издание Париж, 1931 год), - всегда было моей мечтой. Еще в 1911 году Тугендхольд написал несколько слов о том, что предметы живут на моих холстах. "Вы могли бы, - говорил он, - делать психологические театральные эскизы". Я задумался над этим".

Став главным художником национального театра, Шагал очень активно работает. "Мне предложили, - пишет он, - сделать росписи для зрительного зала и мизансцену для первого спектакля. А! - подумал я. - Вот случай перевернуть старый еврейский театр, его натуралистический психологизм, его приклеенные бороды. Здесь, по крайней мере, на стенах, я смогу сделать, что захочу, и со всей свободой показать, что кажется необходимым для возрождения национального театра".

Над дизайном зрительного зала Марк Шагал напряженно работал несколько недель, часто не покидал здания театра даже ночью. Он полностью расписал потолок, сделал занавес и семь панно на холстах, которые в определенной закономерности разместились на стенах. В результате небольшое пространство зала как бы замкнулось, создавая внутри себя необычный мир театральных и фольклорных образов. Зал кто-то метко называет "Шагаловской шкатулкой", и споры вокруг ее художественных достоинств привлекают большую аудиторию.

Семь панно, роспись плафона и занавес создали своеобразную сюиту театрального зала, яркую и разноплановую, с элементами пантомимы и цирка и еще чего-то неповторимо шагаловского и неподвластного словесным объяснениям и общепринятым терминам. Марк Шагал еще раз показал, что для него "весь мир - театр". Люди и животные, вазы и чашки, циркачи и актеры - все они играют на всеобщей арене Вселенной, которая столь же космична, сколь и повседневна.

Когда в 1924 году труппа театра получила другое помещение, панно были перемещены в фойе нового здания. После окончательного закрытия Еврейского камерного театра, живописные панно, по свидетельству Ю.Королева - директора государственной Третьяковской галереи - были сорваны со стен и хранились "у одного очень известного художника". Возможно, что это был А.Тышлер. Политическая атмосфера в стране была такова, что "известный художник" подвергал себя подобным образом большой опасности. М.Шагал был в эмиграции, а желание уберечь от гибели работы "формалиста" граничили с риском.

Ф.Я.Сыркина-Тышлер, автор множества исследований об искусстве сценографии и многолетняя спутница А.Тышлера, в 40-ые годы заведовала музеем Еврейского театра, она рассказывала, что в годы ее работы театральные композиции Шагала вместе с другими декорациями и эскизами костюмов Еврейского камерного и Московского (Мейерхольда) театров находился В закрытой комнате хранилища. Однажды в ней по непонятным и не установленным причинам возник пожар. Возник именно во всегда закрытой "темнице", а не в коридоре или других помещениях, где находились люди и причиной пожара могла быть их неосторожность. Пожар был потушен, но большая часть шедевров русской сценографии сильно пострадала: работы Родченко, Экстер, Якулова. Произведений Марка Шагала пожар, к счастью, не коснулся. Но хранились они свернутыми в рулоны, с нарушением всех правил музейного хранения, и, естественно, что в таких условиях холсты были значительно испорчены и повреждены.

В 1950 году по инициативе А.Тышлера панно были помещены в фонды Третьяковской галереи, где и хранились в безвестности несколько десятилетий.

В 1973 году, когда в одном из залов Третьяковской галереи была открыта небольшая выставка Марка Шагала, он приехал на вернисаж из Парижа. Парадоксально, что власти, десятилетия не разрешавшие экспонировать шагаловские панно, при удобном случае все-таки побеспокоились о том, чтобы получить автографы всемирно известного Мастера. Не имевшие раньше подписей Шагала, театральные панно теперь, получив авторское подтверждение, становились намного дороже.

На первых шагаловских чтениях, которые состоялись в Витебске в январе 1991 года, профессор В.Володарский рассказал подробности визита Марка Шагала в Третьяковскую галерею. Когда театральные панно были развернуты перед ним на полу, Шагал очень разволновался. Он бегал взад и вперед, рассматривая их, причмокивая языком, что-то восклицая: "Ай-яй-яй! Какие музыканты! Какие золотые музыканты! Какая была музыка!" И, обращаясь к Валентине Георгиевне Бродской: - "Хороший был художник? Я был молод... Я был безумно молод тогда. Это сделано красками души".

Плохая сохранность работ произвела на М.Шагала удручающее впечатление. Театральным, как актер, тоном он сказал директору Третьяковской галереи П.Лебедеву: "Надо прекратить, чтобы на них попадала пыль. И скручивать их тоже нехорошо. Когда так скручивают, это может превратиться в тесто, в кашу. Когда тесно картинам - это как в гробу".

Шагалу принесли краски, кисточку, и он стал подписывать театральные панно. Вдруг воскликнул: "Я забыл как пишется буква "л"! Заволновался: "Чтобы не было ошибки!". Главный реставратор Третьяковской галереи А.Ковалев (который через десять лет и начнет, наконец, с разрешения руководства заниматься реставрацией панно), услышал и сказал: "В авторской подписи ошибок не бывает".

Широкая культурная общественность и зрители, впервые увидели все семь театральных панно на выставке в Мартини (Швейцария) весной 1991 года. Затем выставка экспонировалась в Ширн-Кунстхалле Франкфурта-на- Майне, и только потом в Москве и Петербурге. Впервые показанные уникальные произведения стали подлинным открытием, позволившим по-новому увидеть и оценить эволюцию искусства Шагала и в формально-пространственном, и в образном смысле. Не только яркое живописное звучание театральных панно, но и их монументально-архитектурное значение очевидны. Этот своеобразный цикл росписей "не только изображает, но еще и поет, а в особенности танцует".

Главное настенное панно - "Введение в еврейский национальный театр". Оно имеет геометризованный фон, все формы которого - круги, прямоугольники, цилиндры символичны: это Солнце, Луна, планеты, в своей совокупности представляющие картину мироздания, как арену вечного спектакля жизни. Изображение построено по принципу разворачивающегося действия, в котором пространство не ограничено привычным "верхом" и "низом", а фигуры людей и животных изображены в воздухе и как бы полностью лишены точки опоры, вновь и вновь повторяя основной шагаловский мотив преодоленного земного пространства. Герои росписи ведут себя в высшей степени произвольно, выворачивают как проволоки шеи, берут отвалившуюся голову под мышку и доят на небе коров.

Главное панно располагалось вдоль левой продольной стены зрительного зала и в буквальном смысле "подводило" к сцене. В самом начале разворачивающегося, словно спираль, действия Шагал изобразил А.Эфроса, который на руках вносит самого Шагала в театр - как в праздничный, фантасмагоричный и свободный мир. Таким образом, переплетаются конкретные и заостренно-гротескные национальные начала, карнавал и реальность, фантазия и повседневность .

Напротив панно "Введение в еврейский национальный театр" располагались четыре вертикальные работы, образы которых символизируют синтез театрального искусства: "Драма", "Музыка", "Литература", "Танец". Пожалуй, центральное место среди них можно отвести композиции "Драма", в персонификации которой Марк Шагал изобразил уникальный образ еврейской национальной культуры - Бадхана.

Бадхан - известный по древним преданиям странствующий певец, а в более позднее время - герой народных праздников и театральных представлений, а также центральная фигура обряда еврейской свадьбы. На свадьбе Бадхан - увеселитель, тамада, рассказчик и шут. В нем объединяются важнейшие черты персонажей Шагала - сочетания иронии и критицизма с легкомыслием, раскрепощенность и свобода с ярким и своеобразным национальным характером.

За праздничным свадебным столом Бадхан развлекает гостей, используя при этом определенный драматургический сюжет: "Ах, горе, горе, невеста уходит из родного дома, у нее будет злая свекровь, трудная жизнь, дети и заботы, уходит она от матери и отца, кто пожалеет ее? Ах, горе-несчастье, ах, какая печаль..." Выслушав такую тираду, гости и родные начинали дружно плакать, утирая слезы с лица. Именно этот традиционный момент еврейской свадьбы изобразил Шагал на панно "Драма" со свойственной ему оригинальностью и свободой трактовки сюжета. Но далее на свадьбе сюжет менялся, "Ах, какой счастливый день, - говорил Бадхан, - невеста встретила свою любовь. Ах, какой хороший жених берет в жены нашу невесту, они будут жить долго и счастливо, и будет у них много здоровых и красивых детей, благополучие в доме, и масло на столе. Радостный, радостный день!" И все смеялись и поздравляли невесту и жениха.

Используя образ Бадхана в панно "Драма", Шагал подчеркивает обрядовые, фольклорные истоки еврейского национального театра, его народный юмор и своеобразную условность.

В панно "Музыка" М. Шагал воссоздает сюжет, который он систематически использовал в живописи начиная с 1908 по 1930 годы. Например, в картине "Зеленый скрипач" (1923-27 гг., из коллекции музея Гугенхайма в Нью-Йорке) он почти полностью повторил эту композицию: скрипач стоит на крышах покосившихся витебских домов, маленький человечек парит над ним в небе, а мелодия его музыки темпераментна и эмоциональна. Шагаловские пропорции от сказачно-маленьких до космически-огромных находятся в полном равновесии, общая композиция образует удивительную гармонию, неестественные краски палитры в их сочетании кажутся чем-то совершенно реальным.

Панно "Танец" категорично и смело разрушает стереотипные образы, связанные с танцевальным искусством. У Шагала нет изящных линий и изысканных поз, его танцовщица - грузная и неуклюжая женщина в нарядном платье, с витиеватыми, прекрасно выписанными Шагалом, как нечто весьма важное, кружевами. Такая "танцовщица" неотъемлемый образ свадеб и народных праздников провинциального "штетла" (местечка). Но одновременно с этой узнаваемой конкретностью, подчеркнутой народной характерностью жестов и мимики, энергия всего пластического языка превращает этот персонаж в образ, живущий вне конкретного времени и места.

Когда-то изысканный Л.Бакст сказал Шагалу: "Вы талантливы, но небрежны". Но то, что показалось небрежностью Баксту "было на самом деле новой широтой образного и пластического мышления". Стремясь к широким, космическим образным обобщениям, Шагал не собирался жертвовать ради них ни подробностями повседневного человеческого бытия, ни самой его предметностью. К общему Шагал всегда шел от частного, к вечному - от временного и исторически конкретного. Предметный мир его "Свадебного стола" - длинного горизонтального панно-фриза, который завершал символизировавшие театр вертикальные полотна, - до обыденности простой: блюда из курицы и кубки с вином, вилки и чашки, золотистая белая булка... Но все это воспринимается как нечто сверхнатуральное, сверхреальное, словно брошенное в мир чьей то вечной рукой - предметы сдвинуты и перевернуты будто под воздействием центробежных сил, и новая, шагаловская реальность предстает в процессе непрерывного становления, уподобляясь Космосу, в котором все находится в вечном движении, а верх и низ постоянно меняются местами.

Наибольшей статичностью из всех композиций отличается панно "Литература" - один из четырех символов театрального искусства. Для Шагала, с его глубокой связью с национальной культурой и библейской мифологией, литература - это прежде всего Тора, переписываемая из века в век. Но и в этом, казалось бы, вечном, незыблемом сюжете Шагал находит элементы неустойчивости. Нелепая, неудобная поза переписчика Торы, геометризованный фон, состоящий из контрастов синего и зеленого, маленький человечек вверху всей этой готовой вот-вот рухнуть пирамиды - это и шагаловский гротеск, и юмор, и вечная тема условности всего сущего.

Завершающее всю композицию "Шагаловской шкатулки" панно "Любовь на сцене" отличается от других работ этого цикла подчеркнутой декоративностью и цветовым изяществом. Цветовая энергия удивительным образом сочетается в этом полотне с мягкостью и изысканностью линий. Дымчатые, перламутровые, словно тающие под взглядом зрителя краски формируют изображение, не придавая ему тяжести, персонажи панно словно проступают, проходят сквозь плоскость холста в иное измерение, не имеющее пространственных границ.

Безусловное влияние, которое оказала на Шагала за годы его учебы в Париже (1910-1914 гг.) французская живопись, в частности импрессионизм, кубизм и конструктивизм, не изменило его творческой индивидуальности и собственного, уникального стилистического мышления. Шагал в 20-ые годы, как и прежде, как и всегда потом, оставался самим собой, не вписываясь в рамки того или иного направления и "изма". "Шагаловская шкатулка" продемонстрировала полную творческую раскрепощенность Шагала, его удивительную эмоциональную и интеллектуальную свободу от каких бы то ни было канонов.

Идеи "Шагаловской шкатулки" нашли полную поддержку у ведущего актера еврейского камерного театра С.Михоэлса. По воспоминаниям Марка Шагала Михоэлс сказал ему: "Знаете, я их изучил, ваши эскизы. Я их понял. Они побудили меня полностью изменить трактовку роли. Отныне я буду совершенно по иному пользоваться моим телом, движением, словом".

Все годы своего нахождения в театре "Шагаловская шкатулка" вызывала и восхищение, и дискуссии. Главный режиссер театра А.Грановский неоднозначно отнесся к этому, более чем оригинальному, дизайну зрительного зала. Это и послужило причиной тому, что его отношения с Шагалом стали более холодными, и художник решил уйти из театра. Вообще, события того времени были для Шагала столь неоднозначными и быстро меняющимися, что искать конкретные причины тем или иным его поступкам - дело неблагодарное. Шагал шел вперед. Что-то неведомое влекло его и не позволяло оставаться на одном месте. Яркая, самозабвенная деятельность, успех - и резкое решение что-то изменить коренным образом - все это очень характерно для биографии Шагала 1918-21 годов.

Летом 1922 года М.Шагал уезжает на выставку в Берлин, затем переезжает в Париж. Таким образом, театральные панно - это последнее крупное живописное произведение Шагала российского периода.

Итак, 1991 год. Реставрированные панно впервые за семь десятилетий "закрытой" жизни экспонируются в Мартини и затем во Франкфурте-на-Майне на выставке "Марк Шагал - российский период". Специалисты выставочного комплекса "Ширн-Кунстхалле" делают специальный макет в натуральную величину зрительного зала Еврейского камерного театра и изготавливают факсимильные репродукции театральных панно, которые размещают в макете в той же последовательности, как они были развешаны в театре в 1921 году. После выставки "Ширн-Кунсталле" дарит репродукции Арт-Центру Марка Шагала в Витебске, где они и показываются и сейчас.

Разумеется, репродукции, как бы искусно они не были исполнены, не могут заменить оригиналов. Тем не менее, они дают возможность зрителю увидеть и почувствовать образный мир Шагала, атмосферу его творчества - с "фантастичной" реальностью и "реальной" фантастикой. А для Витебска, где к стыду и печали, был уничтожен целый пласт собственной культуры и не сохранилось ни одного оригинала великого земляка, факсимильная "Шагаловская шкатулка" - прекрасный экспонат, который напоминает, кстати, и о том, что в истории всегда наступает время "собирать камни" и возвращать нравственные долги.

Любовь Базан 

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva