Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Давид Симанович. Они о Шагале доброе слово сказали



Они о Шагале доброе слово сказали.

Обзор книжного дара Музею Марка Шагала[1]


Через годы и через дали

на путях-дорогах земных

они о Шагале доброе слово сказали

на страницах журналов и книг.

И это сама судьба диктовала

о жизни и твореньях Шагала.

 

Много лет собирал я все, что связано с жизнью и творениями Марка Шагала. На стеллажах моей библиотеки - альбомы, книги, журналы разных лет.

Снимаю с книжной полки двухтомное издание «Об искусстве». В нем собраны статьи и выступления Анатолия Васильевича Луначарского, художественного критика, наркома просвещения, который еще в дореволюционные годы встречался с Шагалом в Париже, бывал на выставках, где выставлялись картины Шагала. И в 1914 г. опубликовал в газете «Киевская мысль» цикл статей под общим названием «Молодая Россия в Париже». Одна из статей - «Марк Шагал»: «Его уже знают в Париже... Шагал - молодой человек лет двадцати четырех, сам живописный, со странными широкими глазами, смотрящими из-под буйных кудрей, - охотно показывает мне бесчисленное количество своих полотен и рисунков... Шагал - витебский уроженец. Его родители где-то на окраине торговали рыбой или что-то в этом роде».

Луначарский анализирует работы Шагала и говорит о них тонко и красочно, я бы сказал, со вкусом: «Любовь к орнаментальной красоте, любовь к сказке чувствуется порою в какой-нибудь ветке, одетой цветами или фруктами, и больше всего просто в красках. Абсолютно не считаясь с реальной окраской вещей, Шагал делает малиновые улицы, коричневое небо, синих коров и т.д. Краски он выбирает почти чистые, красивые сами по себе в большинстве случаев, и старается поновее сопоставить их. В его реал-фантастику вмешиваются кое-какие кубистские увлечения, но они не характерны, и Шагал их не понимает: «Тут я квадратиками взял, мне тогда необходимо было, такой период был у меня». Есть, конечно, известная нарочитость, известное кокетничанье, желание удивить. Если бы было только это - искусство Шагала было бы противным. Но нет. Сквозь инфантилизм, нелепости упрощенного и в то же время неясного, сбивчивого рисунка вдруг остро проглядывает большая наблюдательность, большая выразительность. Это внезапное проявление яркого психологического таланта в детской манере живописи особенно поражает вас, как старческая мудрость в устах младенца».

Я не могу цитировать всю статью Луначарского, хотя она словно сама просится. Но не могу не подчеркнуть в ней то, что особенно близко мне: «Он остается все же интересным художником. Прежде всего он интересует как своеобразный поэт. Притом поэт, стремящийся выразить свою незаурядную душу графически, красочно, и своеобразно достигающий этого». Луначарский подчеркивает, что «все это глубоко искренно», что «он хочет летать» и что «ему все-таки нравится этот полет».

С верой в будущее Шагала уже тогда, в те далекие годы, заканчивает статью Луначарский: «Впрочем, если вычесть замечательное знание языка, то я почти все то же мог бы сказать и об Алексее Ремизове. А ведь он - знаменит. Шагал из той же семьи художников. И он очень молод. Может быть, его слава подымется еще выше славы Ремизова?»[2]

Статьи Луначарского относятся к первым десятилетиям ХХ века. А почти в самом конце его, в годы перестройки была издана серия «Из истории отечественной философской мысли». И среди многих томов философов, о которых мы только слышали, появились труды выдающегося философа Алексея Лосева. В его томе «Из ранних произведений» и знаменитая «Диалектика мифа». В апреле 1930 г. Лосев был арестован. В предисловии к изданию говорится: «Ему было предъявлено обвинение в публикации запрещенных цензурой фрагментов «Диалектики мифа». Однако по существу речь шла о лосевской позиции в целом, и прежде всего о его религиозной позиции... В соответствии с приговором А.Ф. Лосев в течение восемнадцати месяцев подвергался «трудовому перевоспитанию» на Беломорканале».

«Диалектика мифа» была написана в 1927 г. Я приведу лишь тот фрагмент из книги, который вписывается в шагаловскую тему: «По сравнению с футуристическим нагромождением форм и красок, экспрессионизм вернулся отчасти просто к предметной изобразительности. Однако это пространство, несомненно, содержит в себе временную координату. Это пространство в некоторых случаях (Шагал) можно понимать как сновидческое. Тут - те же предметы, что наяву, но вещи этого пространства совершенно свободны от всяких условий и границ пространства «трех измерений» и не нуждаются ни в каких механических усилиях для преодоления пространства. Такую «сдвинутость» и свободную сопоставленность предметов мы находим, напр., у Шагала, у которого шествуют, как бы по воздуху Агасферы, мебель, люди, как бы повисая в воздухе. Это пространство не восприятия, но представления. Это - не то, как вещи существуют и как воспринимаются, но то, как они представляются».[3]

Первым после большого вынужденного перерыва в советской прессе открыто заговорил о Марке Шагале Илья Эренбург. Правда, и ему удалось это сделать не в центральных газетах, а в журнале «Декоративное искусство СССР» (тираж 15400) в 1967 г. И все-таки удалось! В большом эссе «О Марке Шагале» с тремя цветными репродукциями, четырьмя черно-белыми и двумя фотографиями писатель рассуждает о месте и времени в работах Шагала: «Когда Шагалу исполнилось пятьдесят лет, он написал картину «Время не знает берегов». Крылатая птица летит над Двиной, к ней подвешены большие стоячие часы, стоявшие когда-то в доме родителей художника или его невесты... У Шагала летают не только птицы, но и рыбы, летают над городом бородатые евреи, скрипачи устраиваются на крышах домов, влюбленные целуются где-то поближе к луне, чем к земле. Однако, хотя все у него летит, кружится, он не замечает хода годов. Я его встречал несколько раз в Париже... Мне он казался самым русским из всех художников, которых я тогда встречал в Париже... А Шагал - поэт или, если точнее определить, сказочник, Андерсен живописи... Шагал - большое явление в мировой живописи ХХ века».

Илья Эренбург тогда в своем эссе поставил вопрос: «Может быть, пришло время показать работы витебчанина М.З. Шагала не только французам или японцам, но также его землякам? Ведь все созданное им неразрывно связано с любимым им Витебском».[4]

Анатолий Луначарский и Илья Эренбург вспоминали и писали о встречах с Марком Шагалом в Париже. Не знаю, был ли знаком с Шагалом французский философ Гастон Башляр. Но в книге «Новый рационализм» в главе «Введение в библию Шагала» он так глубоко и поэтично говорит о художнике, как будто и с ним и с его творчеством был всегда знаком: «Марк Шагал - это художник, который подобно творцу Вселенной, знает, как разместить цвета - красный и охру, темно-синий и нежно-голубой, - являющиеся цветами времен Рая. Шагал читает Библию, и его чтение тут же претворяется в сияние. Под его кистью, под его карандашом Библия становится - естественно и просто - книгой зримых образов, книгой портретов. В этой книге собраны портреты одной из самых великих семей человечества... Каждый пророк растворялся для меня в своих пророчествах. Теперь же, рассматривая иллюстрации Шагала, я иначе читаю эту древнюю книгу. Я яснее слышу, потому что я яснее вижу, потому что Шагал - ясновидец... Говоря откровенно: Шагал просветил мой слух... Тысячи колокольчиков звенят в небе от полета быстрокрылых птиц. Сам воздух у Шагала крылоносен... Перед нами книга поистине человеческого вдохновения. Поскольку он много рисовал «хорошо», Шагал стал психологом: ему удалось наделить пророков индивидуальными чертами... Вся Вселенная: животные, люди и вещи имеют для Шагала одну судьбу - вознесение. И художник призывает нас к этому счастливому восхождению... Насколько это трудная задача - нарисовать пророков, придав каждому из них собственное выражение, воссоздать лик каждого из них. У пророков Шагала, однако, есть одна общая черта: все они шагаловские пророки. На каждом из них печать их творца».[5]

Когда впервые на советском телеэкране появился Шагал, появились его картины в большом французском фильме о великом Мастере, вступительное слово произнес писатель, которого я всегда любил - лиричный и вдохновенный Юрий Нагибин. Его статьи о художниках собраны в книге «Что сказал бы Гамлет». В книге и большая статья «Марк Шагал»: «Пожалуй, наиболее убедительно выглядит соображение о триединстве его творчества: рождение, супружество, смерть. В памяти сразу начинают мелькать бесчисленные картины, рисунки, гравюры, панно и витражи, доказывающие справедливость этого утверждения. Но тут же вспоминается и то бесчисленное, что в это триединство не укладывается...

Понятно, когда города и страны оспаривают друг у друга право числить за собой великого сына: Москва и Санкт-Петербург не могут поделить Пушкина, Испания и Франция спорят из-за Пикассо, но чтобы город, да и вся республика Белоруссия отказывались от чести считать своим гения - такого не бывало в печальной истории человечества. Тому две причины: в большевистское царствование Шагал считался формалистом, что при торжестве навязанного сверху социалистического реализма расценивалось как преступление; когда же большевизм рухнул (во всяком случае, официально), идеологическое отторжение сменилось расовым: Шагал еврей. «Нам не нужен этот жид!» - громогласно заявили минские и витебские антисемиты от культуры. И только в самое последнее время, когда красно-коричневые чуть поджали хвост (надолго ли?), имя Шагала воссоединилось с Витебском и получило общероссийское признание». «Мне кажется, что мы заслужили большего и получили своего Микеланджело: витебский еврей в ремесле мог все, что мог Пикассо, но он мог куда больше, ибо плакал вместе с нами, радовался вместе с нами, молился вместе с нами и любил всех нас». «На одном из самых знаменитых холстов Шагала исхода тридцатых годов, то есть вблизи катастрофы, «Распятии», он проводит новый апокалипсис, который принесет в мир гитлеровская Германия, хотя приметы этой страны отсутствуют... Когда спустя много лет Шагала спросили, почему свечей шесть, хотя национальный светильник о семи свечах, он глянул на своего собеседника глазами, полными слез, и ничего не ответил. Его постигло горестное провидение: шесть миллионов евреев было уничтожено во Вторую мировую войну». «Все работы Шагала на библейские темы были собраны в Ницце, в музее «Библейское послание».[6] Об этом титаническом и гениальном труде было сказано много высоких, звучных слов, но лучше всего говорил сам Шагал: его произведения «воплощают мечту не одного народа, а всего человечества», он ждал, что люди найдут в них «идеал братства».

«С истинно шагаловскими чувствами от автора» подписал мне свою книжку «Марк Шагал и Россия» Александр Каменский. Это было первое исследование о Шагале на русском языке после очерка А.Эфроса и Я. Тугендхольда, выпущенного в 1918 г. тиражом в 850 экземпляров. Прошло 80 лет, и тиражом в 100 тысяч экземпляров вышла книжка Александра Каменского.

«Близкие Марка Шагала рассказывают, что незадолго до кончины (ему шел 98-й год!) он, вдруг ослабев духом, вообразил, что находится в Витебске, - пишет Каменский. - Со своим Витебском он не расставался всю жизнь; образы детства и юности всегда присутствовали в создаваемых им полотнах, росписях, витражах, что бы они ни изображали, пусть даже рай небесный, библейские долины, праздник музыки и что угодно другое. Это одна из загадок Шагала. Кажется, она не имеет аналогий в истории искусства... Чтобы живописец, уехав из родной страны и прожив за ее рубежами более шестидесяти лет, видел перед собой воочию и показывал с немеркнущей свежестью родные места - ничего подобного не припомнить за многие века... Было что-то особое, глубоко индивидуальное в художественной психологии Шагала».[7]

Шагаловский Витебск, жизнь и судьба художника до отъезда за рубеж и в большой публикации Александра Каменского «Мифология счастья» в «Панораме искусств» за 1989 г.: «Эта система в своей внестилевой форме вобрала в себя очень много составных элементов - от иконописи, народных картинок, городского фольклора вывесок до множества приемов и находок новейшего французского искусства. Но в ее глубинной основе, которая определяет общий характер восприятия и видения жизни, лежит эстетика русской живописи начала ХХ века в диапазоне от Левитана и Врубеля до Валентина Серова и Добужинского. Именно эта живопись составляет родовой исток искусства Шагала, который навсегда сохранит свое исходное, первородное значение».[8]

При встрече в Москве я договорился с Александром Абрамовичем Каменским о его докладе на I Шагаловских чтениях в Витебске. Доклад он прислал, но сам приехать не смог. Доклад Каменского «Поэтика Шагала» прозвучал на чтениях 17 января 1991 г., его прочитал искусствовед В.М. Володарский.

В переводе с французского в конце прошлого века вышла книга «Возвращение в Европу». Ее автор - известный франко-швейцарский славист, профессор Женевского университета Жорж Нива. В книге исследований - поэтичное эссе «Нежные шаги Марка Шагала»: «Его легендарные картины неотделимы от нашего века; его акробаты, «валетом» расположившиеся в небесах, любовники, взмывшие над городом... беременные женщины с прозрачными животами, в которых дремлют еще не родившиеся младенцы... ослиные морды, парящие над Витебском, и рядом с ними - разгневанный лик Бога-Отца, циркачи, в экстазе одной ногой опирающиеся на луну, а другой - о маковку церкви... молящийся на луне человек, опрокинувшийся в невесомости голубого созерцания, бродящие по потолку животные, избы, балансирующие на собственных крышах, - все то, что Клод Эстебан очень удачно назвал «новой гравитацией», создало для нас мир мечты. В нем песнь восхождения творит из нищеты мир волшебства. Волшебный шаг, пренебрегающий промежуточными этапами обычного зрения, бросок над нашей жизнью ощутим уже в самой фамилии художника, которую неискушенное ухо легче всего произносит от глагола «шагать»... Шаг Шагала - это шаг-прыжок, балетное па, гимнастический шпагат над вечным летом, шаг акробата, идущего на руках, шаг канатоходца по воздушной нити мира».

«Литавры любви, которые оборачиваются губами любовников, в точности соответствуют художественному зрению и приемам Шагала, хотя по сравнению с «грубым», «ударно-медным» Маяковским он, безусловно, остается «нежным», «скрипичным». Удивительны поцелуи шагаловских влюбленных, когда два поэтических существа, парящих в воздухе рука об руку, щека к щеке или уста к устам, обращают весь мир в поцелуй. Наивная метафора, реализуемая мгновенно и легко, без всякого рационального усилия, - прием истинно гоголевский, и именно он тесно связал писателя и художника. Я имею в виду иллюстрации Шагала к поэме «Мертвые души», и именно с их помощью я постараюсь решить загадку волшебной шагаловской поступи».[9] И Жорж Нива по-своему разрешает эту загадку.

В наши дни, когда уже появилось научно-популярное издание с текстом Людмилы Хмельницкой и 96-ю прекрасно отпечатанными офортами Шагала, мы имеем возможность по-настоящему познакомиться с шагаловскими иллюстрациями к поэме «Мертвые души». В своих комментариях к изданию Людмила Хмельницкая упоминает о том, что в немецком ежемесячнике «Das Kunstblatte» были помещены «две большие статьи, в которых сопоставлялась работа двух иллюстраторов «Мертвых душ» - Александра Агина и Марка Шагала».

Четверть века назад известный советский писатель Александр Борщаговский подписал мне «дружески и нежно» свой роман о жизни и работе Александра Агина «Портрет по памяти». Это было после нашей поездки на Дни литературы в Красноярском крае. Я тогда подарил Борщаговскому мою «Подорожную Александра Пушкина», в которой было полстранички и о Шагале. И на эти полстранички тогда набросился известный антишагалист и антисемит Бегун. (Кстати, о книге был положительный отклик Аркадия Шульмана в «Советской Белоруссии»). И вот Борщаговский с «добрым умыслом» прислал мне свою книгу «Портрет по памяти» об одном из первых иллюстраторов поэмы «Мертвые души». И о работе художника над иллюстрациями к гоголевской поэме Борщаговский рассказывает как писатель и искусствовед: «Агин - веха в истории отечественного искусства, он на долгий век опередил всех, кто приступал к «Мертвым душам». В предисловии к полному изданию агинских «Мертвых душ» Николай Лесков написал в 1893 году: «Мы живем в обществе, которое славится равнодушием к литературе, и в нем очень мало людей, которые могут понимать, почему именно следует дорожить каждым известным рисунком Агина и ревниво хлопотать о их воспроизведении, тогда как есть уже сто рисунков этого художника и, кроме того, существуют альбомы работы Боклевского и П. Соколова... Рисунки Боклевского славятся своей веселостью и в этом смысле они очень хороши, но они впадают в шарж и даже карикатурность, а потому их нечего сравнивать с рисунками Агина, а новейшие рисунки П. Соколова - превосходны и похвалены в газетах по достоинству (в них особенно достойна внимания обстановочная сторона...), но у г. Соколова в его альбоме всего только 12 картин... Это всегда будет давать агинскому альбому преимущества перед альбомами менее полными, и потому-то любителю литературы агинский альбом рисунков к «Мертвым душам» непременно будет интереснее и драгоценнее двух альбомов, тоже очень хороших, но не представляющих собою всей той полноты, какую мы находим в альбоме рисунков Агина».[10]

Думаю, что и эта книга с автографом Александра Борщаговского тоже займет свое место в Музее среди моих даров. Не люблю сослагательных наклонений. И все же: что сказал бы Николай Лесков, увидев иллюстрации Шагала к «Мертвым душам»?..

Разбирая свои шагаловские полки, на некоторые книги смотрел с удивлением: почему они здесь? И понимал, открывая и листая страницы. Вот большой том Саввы Дангулова. Открыл, нашел закладку: «Шагал»: «Действительно, Шагал в Москве - впервые за пятьдесят один год. В его московских маршрутах есть план, а следовательно, знание, - ее, что он смотрел, точно соотносится с его сутью, с его представлением о России. Был в оружейной палате, очень устал, не досмотрел до конца, сказал:

- Все очень русское.

- Гоголь - это вся Россия.

Многократно говорил о Витебске:

- Я всегда помню о Витебске и очень люблю его. У меня нет ни одной картины, на которой вы не увидите фрагменты моей Покровской улицы...

Смотрел свои старые картины, хранящиеся в государственных и частных собраниях, подтвердил авторство...

После вернисажа пошел в зал древней живописи и долго стоял перед рублевской «Троицей». Захотел увидеть врубелевские работы и, опустившись на стул, смотрел «Демона»... Собрался уходить, а потом вновь пошел смотреть «Троицу» и вернулся к «Демону». Все повторял: Рублев и Врубель...

Хотелось думать: в этом интересе к Рублеву и Врубелю было что-то характерное для сути Шагала, для понимания художником того, что есть русское искусство, его непреходящее существо, его вечный поиск».[11]

 

Два года назад вышла книга Рыгора Бородулина «Толькi б яўрэi былi!..» Как определил сам автор, народный поэт Беларуси, это «кнiга павагi i сяброўства». И, конечно, среди тех, кому адресованы уважение и дружба, на первом месте Марк Шагал. В книге двадцать стихотворений художника в переводе с идиша на белорусский язык, эссе «Пастаялец нябёсаў» (в основе его - выступление на II Шагаловских днях), цикл стихов «Марку Шагалу». Одно из стихотворений было написано в Витебске, и Бородулин прочел его на открытии шагаловской мемориальной доски на Покровской 5 июля 1992 г.

Вяртанне сноў

Шалом табе, хата Марка Шагала, -

Пад небам вiцебскiм сiрата.

Ты ў хмарах знявагi

Шукала прагалу,

Каб пацяплела да дому вярста.

Шалом табе, мураванка-буслянка,

Адкуль адляталi ў выгнанне сны,

Шагалавы сны, ды жыла калыханка.

I сны вяртаюцца з даўнiны.

Датуль чалавек

Доўжыць шлях свой зямны,

Пакуль жывуць

Ягоныя сны.

 

Включил Бородулин в книгу и стихотворение в прозе «Майму роднаму Вiцебску» в моем переводе, как значится под стихотворением, хотя на белорусский переводил он сам. Мне особенно приятно, что в книге есть эссе «Радасць блiскавiцы», которое было предисловием к моему «Избранному». Бородулин добавил только несколько строк: «А Лёзненшчына звязана з iмем Марка Шагала, з каранямi вялiкага вiцяблянiна, якi шмат значыў у жыццi i ў творчасцi Давiда Сiмановiча. Ужо ў так званыя перабудовачныя днi паспяхова скончыў Давiд Сiмановiч барацьбу за вяртанне майстра, за аднаўленне добрага iмя генiяльнага мастака ХХ стагоддзя, выдатнага паэта».

Свое эссе Бородулин закончил так: «Цяпер мы ведаем, што з космасу ўсе вiдаць на зямлi, да драбнiц. А Марк Шагал яшчэ ў 1944 годзе пiсаў: «Дзесяткi гадоў майго лунання ў нябёсах добра паказалi мне, што адбываецца на зямлi». Пастаялец нябёсаў Марк Шагал зноў паяднаў разлучаныя вякамi гук i колер, паяднаў двухкрыла, па-анельску. У сталым сваiм вяку маэстра зазначыў: «Калi ж казаць пра жывапiс, дык я вельмi шмат раздумваў пра фарбу, якая завецца любоў». Словам мацаваў, доўжыў жыццё фарбы, якой маляваў аблiчча неўмiручасцi. Сваё аблiчча. I спадзяваўся: «... а мне будзе здавацца, што ўсе жыхары Вiцебска i ваколляў глядзяць здалек на тое, што я намаляваў за свае жыццё». I глядзiць свет i Сусвет, i пазнае сябе, i дзякуе вялiкаму Марку Шагалу».[12]

Стихи Марка Шагала в переводах Рыгора Бородудина впервые были напечатаны в 1989 г. в сборнике «Далягляды»[13] и в сувенирной книжке Марк Шагал «Паэзiя», в которой есть и мой перевод и которую я пока отдать никому не могу, даже Музею Шагала...

В альманахе еврейской культуры «Ковчег» статья Абрама Эфроса «Художники театра Грановского». В ней - о работе Марка Шагала в Еврейском театре: «Это не было увлечением работой - это было прямой одержимостью. Он исходил живописанием, образами, формами, радостно и безгранично. Ему сразу стало тесно на нескольких аршинах нашей сцены. Он заявил, что будет одновременно с декорациями писать «еврейское панно» на большой стене зрительного зала; потом он перекочевал на малую стену, потом на простенки и, наконец, на потолок. Вся зала была ошагалена. Публика ходила столько же недоумевать над этим изумительным циклом еврейских фресок, сколько и для того, чтобы смотреть пьески Шолом-Алейхема. Она была в самом деле потрясена. Я вынужден был неоднократно выступать перед спектаклем с вступительным словом и разъяснять, что же это такое и для чего это нужно».[14]

О театре Грановского и о Шагале в «Ковчеге» и статья Эдуарда Капитайкина: «В 1920 году в качестве Государственного Еврейского театра эта студия переехала в столицу. Здесь произошла встреча Грановского и его питомцев с художником Марком Шагалом, во многом перевернувшая их прежние представления о национальном еврейском театре». «Шагал вобрал в себя искусство традиции национальной старины, модернизм сегодняшнего дня и зачатки будущего».[15]

В 1988 г. издательство «Советский художник» выпустило четырехсотстраничный том «Иллюстрация». В нем - большая статья «Поэтика Гоголя и иллюстрация». Автор В.Мильтон анализирует работы иллюстраторов «Мертвых душ»: А. Агина, П. Боклевского, М. Шагала: «Вообще среди гоголевских иллюстраторов М. Шагал - примечательное явление как художник-читатель, часто попадающий в самое существо поэтики выбранного автора. Взять лист, изображающий сад, увиденный Чичиковым при въезде в усадьбу Плюшкина. Не только с максимальной достоверностью воссоздана средствами графики художественная проза, но дана поэтика писателя. Воспроизведена совершенно гоголевская «игра» с пространственными объемами... Удивления и восхищения достойно, как интуицией поэта художник разгадал эту игру».[16]

В Литературном ежегоднике «Год за годом» (2/86) - «Стихи голубого патриарха» Андрея Вознесенского: «Был он бескорыстен. Когда по заказу Мальро он расписал потолок в Гранд-Опера, овал плафона оказался несколько меньше необходимого. Художник надставил его золотым обручем - из своих сбережений... Однажды он организовал для меня поездку в Цюрих на открытие его фантастических синих витражей в соборе. Опять же он делал эти витражи бесплатно, как дар городу, как дар синего неба из окна. Он и в этом остался поэтом... Он иллюстрировал гоголевскую поэму «Мертвые души» - какая поэтичная Россия в этих гравюрах! Поэзию он видел в «некрасивой» для обывателя жизни, поэтизируя быт, открывая новую красоту. Предметы, оттертые от пыли его взглядом, сверкали как бриллианты. Приехав к нам на дачу в Переделкино, он остановился посредине дорожки, простер руки и остолбенел. «Это самый красивый пейзаж, какой я видел в мире!» - воскликнул он. Что за пейзаж узрел мэтр? Это был покосившийся забор, бурелом, наклонная береза и заглохшая крапива. Но сколько поэтичности, души было в этом клочке пейзажа, сколько тревоги и тайны! Он открыл ее нам. Он был поэтом. Не зря он любил Врубеля и Левитана».

«Мне довелось переводить стихи Микеланджело. Это выпуклые, скульптурные стихи. Стихи Пикассо - аналитично ребусные. Стихи Шагала - это та же графика его, где летают витебские жители и козы. Стихи скромны и реалистичны по технике. Единственный авангардизм позволяет себе мастер - это убрать знаки препинания, но это опять для того лишь, чтобы словам было вольнее лететь».[17]

На страницах ежегодника - четыре стихотворения Шагала в переводе Вознесенского: «Белые ступеньки в небо», «Твой зов», «Картина», «Высокие врата».

 

Во мне растут зеленые сады

и витебские скорбные заборы,

и переулки тянутся кривые.

Вот только нет домов.

В них - мое детство.

И, как оно, разрушились домишки.

Мне кажется, я все иду к Вратам,

иду вперед, даже идя обратно, -

передо мной высокие Врата.

 

Во многих книгах Андрей Вознесенский публикует стихотворение «Васильки Шагала», написанное в 1973 г., когда художник приехал в Советский Союз.

 

Лик ваш серебряный, как алебарда.

Жесты легки.

В вашей гостинице аляповатой

в банке спрессованы васильки...

Выйдешь ли вечером - будто захвариваешь,

во поле углические зрачки.

Ах, Марк Захарович, Марк Захарович,

все васильки, все васильки...

Не Иегова, не Иисусе,

ах, Марк Захарович, нарисуйте

непобедимо синий завет -

Небом Единым Жив Человек.

 

В своем эссе «Гала Шагала», опубликованном в «Огоньке» Вознесенский приводит строки Шагала в моем переводе с идиша, которые я прочитал ему в Витебске, хотя на автора перевода не ссылается. Получается, что Шагал написал их на русском языке.

15 февраля 1944 г. Шагал опубликовал в нью-йоркском журнале «Эйникайт» («Единство») свое письмо-плач «Моему городу Витебску»: «Давно уже, мой любимый город, я тебя не видел, не упирался в твои заборы. Мой милый, ты не сказал мне с болью: почему я, любя тебя, ушел от тебя на долгие годы?.. Я не жил с тобой, но не было ни одной моей картины, которая бы не отражала твою радость и печаль. Все эти годы меня тревожило одно: понимаешь ли ты меня, мой город, понимают ли меня твои граждане?..»

Мой перевод без указания имени переводчика не раз публиковался и потом. А «Независимая газета» даже напечатала его, указав совсем другого переводчика, который скрылся под псевдонимом... Но только что появилось новое издание «Марк Шагал и Витебск» (2013), и в нем Людмила Хмельницкая дает сноску о моем авторстве перевода.

Книга Дмитрия Сарабьянова «Русская живопись конца 1900-х - начала 1910-х годов» и его публикация «Новейшие течения в русской живописи предреволюционного десятилетия (Россия и Запад)» в сборнике «Советское искусствознание»: «По-другому сложились взаимоотношения русского и французского компонента в творчестве Шагала. Искусство Шагала стало одним из слагаемых парижской школы - этого единственного в своем роде интернационального явления европейской художественной жизни начала ХХ века». [18]

«Абсурд и гротеск Шагала зародились в России. Никакой Париж не мог стать его почвой. Именно Россия, с ее контрастом захолустного местечкового быта, который был питательной средой шагаловского творчества, и отчуждающей жизнью столиц, дала повод для развития столь своеобразного мышления Шагала. Его мечта рождалась на этой почве - больше того, она не отрывалась от этой почвы, а напротив - именно ее преображала, поднимала до уровня сверхреальности. Сверхреальность Шагала имела совершенно особые свойства. Если сравнить «красного» или «зеленого» еврея или «голубых любовников» Шагала с «Красным конем» Петрова-Водкина, можно легко удостовериться в той разнице, которая между ними существует. Эта разница принципиальна. Мифология Петрова-Водкина рождается за счет отчуждения от быта и только в этом отчуждении может существовать. Мифология Шагала, напротив, сохраняет быт, гипертрофирует его, приумножает, наполняет символами. Все остается в границах быта, несмотря на то, что благодаря шагаловскому таланту раскрывается широкое поле для полета фантазии. Вне быта эта фантазия была бы безжизненна и абстрактна. Нет ни одного живописца в 1900-е - 1910-е годы во Франции, Германии, Италии или какое-то иной стране, который бы так открыто шел навстречу быту, как Шагал... Шагал не отдает себя во власть фольклора. Его примитивизм перешагивает через устоявшиеся нормы народного творчества. Его стихия - фантазия и гротеск. Его средства - символы и метафоры. Его почва - быт. Его вечные истины, главные категории человеческого бытия - рождение, жизнь, любовь, смерть. Подчиняя все этой цели, всячески стремясь выявить эти конечные инстанции человеческого существа, художник разламывает быт, размыкает привычные сцепления, а затем вновь соединяет разомкнутые куски в свои картины мира».[19]

На книге «Русская живопись» надпись: «Дорогому Давиду Симановичу в связи с радостным случаем знакомства. Д. Сарабьянов. 13.5.98».

«Примитив и его место в художественной культуре Нового и Новейшего времени». Сборник статей с черно-белыми иллюстрациями. Шесть работ Шагала. Статья Александра Каменского «Сказочно-гротесковые мотивы в творчестве Марка Шагала»: «Искусство Марка Шагала оказывается безоговорочно своим в мире праздничных образов и фантазий; тут его воздух, его сфера, его художественная группа крови. В празднике находят наиболее полное выражение вся характерная для этого мастера концепция бытия, его мировосприятие, его трактовка жизненного предназначения человека».

«Жизнь Марка Шагала сложилась так, что ему оказались родственно близки три национальные культуры, чьи голоса, переплетаясь, сливались в его душе. Русский язык был основным языком его молодости, на нем написана (в 1921 - 1922 гг.) единственная книга художника «Моя жизнь», очень многим обязан он русской литературе и искусству, в особенности иконописи, которая, как не раз он сам говорил, во многом определила его художественное сознание... Творческое формирование художника завершилось во Франции. Здесь он нашел для своего импульсивного и необузданного воображения, для яростной цветовой энергии и лучащегося, сияющего света своей живописи строгий и четкий рационалистический каркас, отточенное и завершенное мастерство... Марк Шагал родился в еврейской семье. С детских лет знал он предания и легенды своего народа, его сложную историческую судьбу. Все это он воспринимал в поэтическом ключе, как романтик, мечтатель... Героям и персонажам национальных легенд, в том числе и религиозных, он дает своеобразную художественно-поэтическую трактовку... От каких-то особых национальных интонаций Шагал всегда восходит к музыке всечеловеческого звучания, которая внятна и близка людям любых стран и народов». В примечаниях к статье приводится перечень литературы о Марке Шагале.[20]

«Встречи с прошлым», выпуск 5: «Трогательное письмо прислал из Нью-Йорка художник Марк Захарович Шагал, сумевший связать в нем труд писателя военного времени со всей его предыдущей судьбой, начиная с эмигрантских парижских времен:

«Дорогой Илья Эренбург. Я пользуюсь случаем и пишу Вам эти несколько слов, слова, которые, читая Вас... я хотел Вам давно и так часто сказать. Слова радости за Вас... и, поверьте, - за себя. Ведь Ваша биография, мне кажется, - это же частично и моя. Разве мы не жили когда-то и воспитывались в том Париже и, работая на чужбине, вздыхали в искусстве - каждый по-своему - о родине. Ну вот не в пример мне - Вы-таки вздохнули полной грудью и воздухом и духом величия страны. Стали ей так полезны, так полезны! Вы принесли ей активную, большую пользу в этой отчаянной навязанной войне, войне, поднявшей, однако, родину на невероятную высоту и спасшую мир.

Позвольте мне одновременно с этим приветом Вам - передать через Вас мой сердечный привет родине с моей любовью к ней и всегдашней преданностью.

Марк Шагал. 30 апреля 1945 года».[21]

П.Д. Эттингер «Статьи. Из переписки. Воспоминания современников». В этом сборнике на разных страницах упоминается Марк Шагал. Есть репродукции картин. Но самое главное - письмо Шагала Эттингеру из Витебска 2 апреля 1920 г.: «Собрать Вам весь местный печатный материал, это вещь, я думаю, мало интересная, но я поделюсь с Вами как заведующий Училищем и «возглавляющий» волей судеб местную художественную жизнь губернии, кое-какими конкретными сведениями о художественной жизни. Идея об организации Худ. Учил. пришла мне в голову по приезде из-за границы, во время работы над «Витебской серией» этюдов. В Витебске еще тогда было много столбов, свиней и заборов, а художественные дарования где-то дремали... Училище воздвигнуто в конце 1918 г. В стенах его около 500 юношей и девушек разных классов, разных дарований и уже «направлений». Профессорствовали и руководили раньше: кроме меня, - Добужинский, Пуни, Богуславская, Любавина, Козлинская, Тильберг. Теперь: Малевич, Ермолаева, Коган, Лисицкий, Пэн, Якерсон (скульптор) и я (кроме специальных инструкторов). Были уже 2 отчетные выставки. Ныне группировки «направлений» достигли своей остроты; это: 1) молодежь кругом Малевича и 2) молодежь кругом меня. Оба мы, устремляясь одинаково к левому кругу искусства, однако, различно смотрим на средства и цели его... Училище имеет библиотеку по искусству, столярную показательную мастерскую, графическую, печатную мастерскую... При училище есть артель учащихся и драматическо-театральный кружок, который недавно, между прочим, поставил в городе «Победу над солнцем» Крученых в исполнении и декорациях самих учащихся... Еще в прошлом году положено начало Городскому Музею... В конечном итоге у нас в городе теперь засилье художников».[22]

Борис Галанов. «Прогулки с друзьями». В одном из своих рассказов автор описывает встречу с Шагалом в Сен-Поль-де-Вансе: «Белый, под красной черепицей, дом Шагала стоит на выезде из Сен-Поля, в густом лесопарке. Найти этот дом сразу, с ходу было, наверное, не просто, если бы жители городка, включая и полицейского на перекрестке двух улиц, с готовностью не объяснили, как до него добраться... Шагал встречает нас в просторном, светлом кабинете с большим, чуть не в половину стены, окном, выходящим в сад. Движется Шагал легко и стремительно. Взгляд острый и цепкий, веселый и, я бы даже сказал, озорной... В то лето Шагалу исполнилось 87. Но поверить в это трудно. впрочем, Шагал и сам признается, что давным-давно потерял счет годам... О призвании художника Шагал говорит: «Выразить себя, свою душу мне помогают не только люди. Но и цветы, деревья, звери. Помогает белый цвет березы. Он кажется мне цветом счастья. Во время войны я жил в Нью-Йорке. Ехал туда с неохотой. Думал, что буду там писать? Есть ли в Нью-Йорке трава, деревья? Мои козы, которые умеют играть на скрипке? Мои коровы, мои лошади?.. Рассматривая картины, я всегда могу сказать об их авторах: вот этот женился из-за приданого, а этот действительно предан бескорыстно искусству. Человека, влюбленного в свою жену, выдают глаза. Художника - композиция картины, ощущение пространства, краски, линия, которую он провел на полотне, и то, как он ее провел. Настоящее чувство не скроешь... А для меня самое заветное, самое мое, моя любовь - мой Витебск. Вольно или невольно, воображением я всегда переношусь на Вторую Покровскую, так она когда-то называлась... Даже перспективу картин я вижу до сих пор из окна родительского дома. В этом, наверное, мое счастье и несчастье. Но скажите, можно ли этому подражать? У меня свои краски, свой, образно говоря, и состав крови, который я унаследовал от матери, и незачем пытаться воссоздавать его искусственно, химическим путем».[23]

«Рождество в контексте белорусской культуры». Здесь мой доклад «Библейские мотивы в книге «Радость молнии»: Библия. Пушкин. Шагал», который я читал на Шагаловских чтениях и на III Международной научно-практической конференции в ВГУ имени П.М. Машерова.[24]

Р.Р. Фальк «Беседы об искусстве. Письма. Воспоминания о художнике». На многих страницах сборника - о Шагале: «Вот к удачникам 1-й категории относится Шагал. Он здесь сейчас один из самых знаменитых и, значит, и самых богатых художников... Париж обладает способностью моментально забывать все факты. Если бы Шагал уехал на 5 лет, то даже и ему пришлось бы начинать сначала».[25]

Михаил Заборов «Комплекс Кассандры».[26] Художник Михаил Заборов был гостем Музея и выступал на Шагаловских чтениях с докладом.

Когда-то на Шагаловских чтениях один из моих докладов назывался «Марк Шагал и мировая поэзия». И я говорил о связях художника с видными зарубежными поэтами - Аполлинером, Полем Элюаром и Блэзом Сандраром. Их книги я тоже включил в мой дар.

Блэз Сандрар. «По всему миру и вглубь мира». В этой поэтической книге есть большой стихотворный цикл «19 эластических стихотворений». Два - «Портрет» и «Мастерская» - посвящены Шагалу.


Он спит.

Просыпается вдруг.

Рисовать начинает.

Корову берет - и коровой рисует.

Церковь берет - и ею рисует.

Селедку берет - селедкой рисует,

Ножами, руками, кнутом,

Головами,

Всеми страстями местечка еврейского,

Всей воспаленною страстностью русской провинции,

Рисует для Франции,

Чувственности лишенной,

Рисует всем телом,

Словно глаза у него сзади.

И вдруг - перед вами портрет...[27]

 

Поль Элюар «Стихи». Автор сообщает читателям: «Когда я писал эти стихи, я знал, что они будут иллюстрированы рисунками Марка Шагала».

 

Марку Шагалу

Корова осел петух или конь

и вот уже скрипки живая плоть

Человек одинокая птица певец

Проворный танцор со своей женой

чета окунавшаяся в весну

Золото трав неба свинец

разделенные синим огнем

Огнем здоровья огнем росы

И кровь смеется и сердце звенит...[28]

 

Витебск был с Шагалом и в столице Франции. «Вот бы оседлать каменную химеру Нотр-Дама, обхватить ее руками и ногами да полететь! - мечтал Шагал. - Подо мной Париж! Мой второй Витебск!» («Моя жизнь»). Здесь он окружен художниками и поэтами, близкими по духу. И, конечно, в его биографии они, дорогие друзья, занимают особое место. И Шагал посвящает им сердечные строки в «Моей жизни». И они посвящают ему стихи.

Ровесник Шагала, поэтический реалист, автор романов, поэм и стихов, Блэз Сандрар посвятил другу многочисленные строки на страницах своих книг. Есть в них и мятущаяся душа Шагала, и дух его картин. Сандрар близок и родственен Аполлинеру, другому другу Шагала, великому французскому поэту, чьи художественные открытия сыграли особую роль в развитии мировой поэзии ХХ века. «Показать свои картины Аполлинеру я долго не решался, - вспоминал Шагал. - И вот Аполлинер входит осторожно, точно опасаясь, что все здание рухнет и его завалит обломками... Аполлинер сел. Он раскраснелся, отдувается и с улыбкой шепчет: «Сверхестественно...» На другой день я получил от него письмо с посвященным мне стихотворением Rodztag».[29]

Жорж Сименон «Новые парижские тайны»: «Вопрос: Встречались ли вы с Шагалом?

Ответ: Шагал в то время был известен меньше, чем Сутин, и делал главным образом иллюстрации. Он редко принимал участие в ночных сборищах...

Вопрос: «Маленький святой» - ваш единственный роман, посвященный судьбе художника. Как понимать его название?

Ответ. Мне всегда хотелось описать человека, живущего в мире с сами собой, наслаждающегося душевным покоем. Так вот эту душевную ясность я наблюдал у Цадкина, например, и она свойственна, без сомнения, Шагалу.

Они близки друг другу по душевному складу - живут в состоянии непрерывного творческого горения, которое сродни блаженству. Можно сказать, что жизнь омывает их, как свежая вода. У большинства художников, которых я знал, было стремление к этой душевной ясности и покою. Может быть, поэтому они дожили до глубокой старости?»[30]

В.Н.Шевелев «Двенадцать евреев, которые изменили мир». В книге - о Моисее, Марксе, Фрейде, Кафке, Эйнштейне. И среди тех, кто изменил мир - Марк Шагал.[31]

В 1971 г. Евгений Евтушенко написал стихотворение «Запасники» и рассказывал мне, что долго не мог его опубликовать. И только через полтора десятилетия удалось напечатать его в журнале «Знамя».

 

Чем вас живопись та испугала,

если прячут в подвалах Шагала?

Чем страшны для двухсот миллионов

Гончарова и Ларионов?

Что стрясется с державой, милейшие,

если людям покажут Малевича?

И устои Кремля исполинского

рухнут, если покажут Кандинского?[32]

 

Вытащили из запасников и показали! И рассказали о них! И свою, особую роль сыграл в этом Витебск! И Музей Шагала! И все те, кто участвовал в Шагаловских днях, в Шагаловских чтениях.

«Литературная газета» 15 октября 1980 г. напечатала целую полосу со стихами Роберта Рождественского. И среди них - «Марк Шагал». Это стихотворение вместе с «Васильками Шагала» Вознесенского, по-моему, лучшее в поэзии, посвященное великому художнику.

Дарю библиотеке Музея книгу Роберта Рождественского «Это время», в которой есть стихотворение «Марк Шагал». В книгу я вклеил и публикацию из «Литгазеты».[33]

 

...Светло и растеряно

он тянется к Витебску, словно растение...

Как Волгою, хвастает Витьбой-рекою...

- Так вы не из Витебска...

 

Мы - из Витебска и благодарны всем тем, кто о Шагале в разные годы доброе слово сказал. А в моей жизни получилось так, что и Андрею Вознесенскому, и Роберту Рождественскому, и Евгению Евтушенко я когда-то от имени Витебска и его граждан тоже доброе слово сказал.

 

Давид Симанович,

лауреат Шагаловской премии,

председатель Шагаловского комитета,

Витебск, Беларусь.



[1] Доклад прозвучал на XXIII Международных Шагаловских чтениях в Витебске 15 июня 2013 г.

[2] Луначарский А.В. Об искусстве. Т. 2. М: Искусство, 1982. С. 33-35.

[3] Лосев А.Ф. Диалектика мифа // Лосев А.Ф. Из ранних произведений. М: Правда, 1990. С. 487.

[4] Эренбург И. О Марке Шагале // Декоративное искусство. 1967. № 12. С. 33-37.

[5] Башляр Г. Новый рационализм. М: Прогресс, 1987. С. 354-367.

[6] Нагибин Ю. Что сказал бы Гамлет. М: АСТ, 2004. С. 77-98.

[7] Каменский А.А. Марк Шагал и Россия. М: Знание, 1988.

[8] Каменский А. Мифология счастья // Панорама искусств' 12. 1989. М: Советский художник, 1989. С. 111-142.

[9] Нива Ж. Возвращение в Европу. М: Высшая школа, 1999. С. 26-31.

[10] Борщаговский А. Портрет по памяти. М: Советский писатель, 1986.

[11] Дангулов С. Художники. М: Советский писатель, 1987. С. 506-521.

[12] Барадулiн Р. Толькi б яўрэi былi!.. Мн: Кнiгазбор, 2011.

[13] Далягляды-19. Мн: Мастацкая лiтаратура, 1989.

[14] Эфрос А. Художники театра Грановского // Ковчег. Альманах еврейской культуры. М: Художественная литература, 1991, Иерусалим 5752. С. 220-243.

[15] Капитайкин Э. О театре Грановского // Ковчег. Альманах еврейской культуры. М: Художественная литература, 1991, Иерусалим 5752. С. 204-219.

[16] Мильтон В. Поэтика Гоголя и иллюстрация // Иллюстрация. М: Советский художник, 1988, с.84-134.

[17] Вознесенский А. Стихи голубого патриарха // Год за годом. Литературный ежегодник. 2/86. М: Советский писатель, 1986.

[18] Сарабьянов Д. Русская живопись конца 1900-х - начала 1910-х годов. М: Искусство, 1991.

[19] Сарабьянов Д. Новейшие течения в русской живописи предреволюционного десятилетия (Россия и Запад) // Советское искусствознание - 80. М: Советский художник, 1981. С. 117-160.

[20] Каменский А.А. Сказочно-гротесковые мотивы в творчестве Марка Шагала» // Примитив и его место в художественной культуре Нового и Новейшего времени. М: Наука, 1983. С.160-201.

[21] Встречи с прошлым. Выпуск 5. М: Советская Россия, 1964. С.343-344.

[22] Эттингер П.Д. Статьи. Из переписки. Воспоминания современников. М: Советский писатель, 1989. С. 166-167.

[23] Галанов Б. Прогулки с друзьями. М: Советский писатель, 1980. С. 265-269.

[24] Симанович Д. Библейские мотивы в книге «Радость молнии»: Библия. Пушкин. Шагал // Рождество в контексте белорусской культуры. Мн: Про христо, 2009. С.110-119.

[25] Фальк Р.Р. Беседы об искусстве. М: Советский художник, 1981.

[26] Заборов М. Комплекс Кассандры. Париж - Санкт-Петербург, 1994.

[27] Сандрар Б. По всему миру и вглубь мира. Перевод Н.П. Кудинова М: Наука, 1971.

[28] Элюар П. Стихи. Перевод М.Н. Ваксмахера М: Наука, 1971.

[29] Шагал М. Моя жизнь. Перевод с французского Н. Мавлевич. М.: Эллис Лак, 1994. С. 111-112.

[30] Сименон Ж. Новые парижские тайны. М: Прогресс, 1988. С.304.

[31] Шевелев В.Н. Двенадцать евреев, которые изменили мир. Ростов-на-Дону: Феникс, 2001.

[32] Евтушенко Е. Стихи // Знамя. 1987. № 4.

[33] Рождественский Р. Это время. Стихи. М: Советский писатель, 1983; Рождественский Р. Марк Шагал // Литературная газета. 1980.15 октября.

 

Бюллетень Музея Марка Шагала. Выпуск 21. 2013.

Витебск, 2013. С. 49-58.

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva