Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Валерий Шишанов. «Эти молодые люди были ярыми социалистами...»



 Валерий Шишанов. «Эти молодые люди были ярыми социалистами...»

Участники революционного движения

в окружении Марка Шагала и Беллы Розенфельд (1)

 

В автобиографической книге Марка Шагала «Моя жизнь» нельзя найти даже намека на те сложные процессы в политической жизни России, которые неумолимо подтачивали империю и предвещали ее крах. Художник пишет о проявлениях действия «законов о евреях», упоминает о персе - «не то революционере, не то приближенном шаха», но, по Шагалу, «все началось с бунта Волынского полка» (2) в 1917 году.

Спутница художника Белла Розенфельд была более наблюдательна, но и в ее воспоминаниях лишь однажды спокойствие обыденной жизни девочки из богатой семьи нарушается «социалистами»: «Однажды в пятницу вечером, когда мы уже легли, нас разбудили возгласы и смех. Не вставая с постели, я смотрела сквозь жалюзи. Это старшая сестра и ее друзья приплыли на лодках.

Она разбудила Шаю, кухарку, и поставила на стол все, что было приготовлено на завтра. С шумом и смехом компания наворачивала рыбу и холодную курицу, забыв о том, что вокруг, на дачах, все давно уже спят. Наконец не выдержал наш ребе - выскочил на веранду босиком, в ночной рубахе до пят, и прогнал буянов. Седые волосы, борода, длинные руки - все взметалось, как на ветру.

- Вон отсюда, бесстыдники! - кричал он хриплым голосом. - Сгиньте, безбожники!

И хотя все эти молодые люди были ярыми социалистами и не боялись даже полиции, перед ребе они превратились в маленьких детей и послушно ушли. Мы слышали только, как они поют в лесу по пути к реке, где их ждали лодки» (3).

И Марк, и Белла остались в стороне от революционного движения, и только свершившиеся Февральская, а затем Октябрьская революции захватили их в свой водоворот, но остались событиями, о которых в последующие годы и вдали от родины уже не хотелось много писать и вспоминать.

Что же оказалось за рамками воспоминаний? Как социальные коллизии коснулись семей Шагалов и Розенфельдов?

Из появившихся ранее публикаций известно, что брат Беллы Розенфельд - Яков - «подвергался преследованиям за участие в революционном движении» (4), а сестра Анна (Хана) и ее муж Абрам Гинзбург (5) были активными членами социал-демократических кружков (6). Но кроме констатации самого факта, об этой стороне их жизни не сообщается каких-либо подробностей. Нельзя назвать и сколько-нибудь основательных исследований, посвященных революционному движению в Витебске конца XIX - начала XX веков. Не ставя перед собой цели заполнить эту лакуну, мы попытались выявить в фонде Департамента полиции (Государственный архив Российской Федерации (далее - ГАРФ), ф. 102) документы о людях из окружения Марка Шагала и Беллы Розенфельд (7).

Общий анализ «движения среди витебских рабочих» содержится в донесении начальника Витебского губернского жандармского управления (ГЖУ) от 16 января 1899 года, в котором сообщается, что до 1896 года «признаков движения» не отмечалось, затем весной 1898 года, благодаря внезапным обыскам, было обнаружено «существование обширной тайной организации, стремящейся путем пропаганды побудить рабочих к устройству забастовок» (8).

Через год развитие ситуации потребовало присылки в Витебск «летучего отряда филеров». Заведующий Особым отделом Департамента полиции Л. А. Ратаев в своем отношении с просьбой об отправке «отряда» к начальнику Московского охранного отделения С. В. Зубатову 29 февраля 1900 года так характеризует положение в городе: «В Витебске устроена правильная организация пропаганды революционных идей среди ремесленных классов. Во главе стоит местный «комитет». Затем каждое ремесло имеет свою нелегальную общину с кассою, которою руководит развитой рабочий; он же доставляет литературу разного вида и служит связующим звеном между «комитетом» и «кассою». Каждая община имеет, кроме того, своего устного агитатора, который занят устной пропагандой среди рабочих этого ремесла, но с «комитетом» общения не имеет. Далее идут уже пассивные члены «общин» и «касс». Высшая организация, т. е. «комитет» и подчиненные ему представители общины, чрезвычайно законспирированы и пользуются симпатиями высшей либеральной интеллигенции города, которая сочувствует ему денежными средствами. Сходки устраиваются только между руководителями общин.

Пропаганда уже достигла большого успеха; настроение среди рабочих наэлектризованное и вызывающее при всяком удобном случае, особенно по отношению к чинам полиции. В театре, известный сорт интеллигенции, устраивают сборища и тоже держат себя крайне вызывающим образом. Нелегальная литература также появляется периодически в большом количестве. <...> Силы местной полиции крайне слабы, а все предпринимаемые меры для разведок среди революционеров делаются тотчас известными последним и своевременно со смехом парализуются. <...>

Среди местного еврейского населения все друг друга знают по именам, а еще чаще по кличкам, фамилий же не знает никто, прописка паспортов не практикуется; дворников нет, адресного стола тоже. Появление нового лица в городе среди рабочих вызывает сенсацию, и члены общины производят тщательную проверку вновь появившейся личности <...>» (9).

Деятельность филеров, по оценке жандармских чинов, дала «прекрасные результаты». После многомесячного наблюдения (с 11 марта по 29 августа) в ночь на 30 августа 1900 года в Витебске одновременно было проведено 47 обысков и арестовано 27 человек, принадлежавших к так называемому «витебскому противоправительственному (революционному) кружку еврейской молодежи» (10).

В следственном деле по данному кружку насчитывается 276 листов и прилагается 63 дела на лиц, привлеченных к дознанию.

Отметим, что среди участников кружка преобладали молодые люди из семей вполне состоятельных мещан, торговцев, купцов.

22-летний сын витебского «менялы денег» Гирш-Шмуйл Лурье обвинялся «в организации большинства существовавших в г. Витебске кружков самообразования как среди еврейской интеллигентной молодежи, так и рабочих, преследуя при этом революционные цели» (11).

«Сенсацию» в городе вызвал арест бывшего студента Московского университета, сына товарища председателя Витебского окружного суда Владимира Тетяева.

Среди главных обвиняемых оказались дети витебского банкира Мовши-Лейбы Абрамовича Гинзбурга - сын Арон (1879 г. рожд.), студент Казанского университета, и дочь Сейна (1882 г. рожд.). Во время обыска в комнате Сейны было обнаружено 10 пудов нелегальной литературы на русском, еврейском и немецком языках

(3953 экземпляра 56 наименований) (12).

Был арестован учитель витебской Талмуд-Торы Зуся (Зиновий) Кисельгоф, впоследствии известный собиратель еврейского музыкального фольклора (13).

Из менее заметных, но представляющих для нас интерес лиц, проходивших по делу, отметим тетю друга Марка Шагала Виктора (Авигдора) Меклера, дочь его деда от второй жены Рейзу Израилевну Меклер (1879 г. рожд.), а также двоюродную сестру Рейзы Ревекку Зеликову Меклер (1882 г. рожд.). Из-за того что имена девушек были похожи, дома обоих располагались рядом на Большой Ильинской улице и состав семейств был «совершенно одинаков», полицейские чины, наблюдавшие за производством обыска, оказались введены в заблуждение, и все неблагоприятные сведения о Рейзе были приписаны Ревекке Меклер. После этого последней долго пришлось убеждать полицию в своей благонадежности (14).

Продолжительное время арестованные не признавали себя виновными, отрицали наличие компрометирующих знакомств и принадлежность им обнаруженных улик.

Среди протоколов первых допросов интересны показания Залмана (Зелика) Менделевича Яхнина (1873 г. рожд.), сына витебского 2-й гильдии купца, на складе которого работал отец Марка Шагала: «Сельдяным складом, принадлежащим моему отцу в компании с моим дядей, купцом Беркой Яхниным, заведую я, в таких же отношениях к складу состоит мой двоюродный братДовид Яхнин. Кроме того, при складе имеется приказчик мещанин Хацкель Шагал. Работа в складе начинается ежедневно в 8-9 часов утра и оканчивается около 8-9 часов вечера, причем я большей частью остаюсь до конца работ. Ключи от склада переносятся в контору, и без моего ведома я не разрешаю ходить в склад» (15).

Но среди арестованных оказались и менее стойкие «революционеры». Так, сын торговца Ицхок-Абель Лейбович Соскин (1879 г. рожд.) «чистосердечно» во всем признался и подробно рассказал о деятельности кружков: «Вначале чтение происходило на легальной почве, и никогда не говорили о движении. Нахмансон после этого приходил часто ко мне, приносил нелегальные книжки для чтения и просил меня, чтобы я взял двух рабочих для обучения их грамоте. Я не мог отказать и занимался с этими рабочими 2 раза в неделю, между прочим, читал с ними по просьбе Лурье «Труд и капитал». Сам Лурье считал уж меня своим человеком, стал пользоваться моей квартирой как для хранения нелегальных изданий, так и для конспиративных совещаний с рабочими или их представителями, и в таких случаях я всегда отсутствовал, поэтому не знал, что за совещания у них проходят.

Раз, кажется, 14 января сего года, Лурье вместе с Нахмансоном пришли ко мне, и первый попросил дать ему мою квартиру для использования на целый день, и чтобы я, конечно, куда-нибудь ушел на весь день. Я хотя с неохотой, но согласился.

Через несколько времени Лурье пришел, неся под мышкой массу листов гладкой бумаги. В 4часа дня я зашел в свою комнату, чтобы передать несколько слов Лурье. Комната была заперта, но на мой стук мне отворил Лурье, и я увидел там кроме Лурье еще Михеля Бруссера, Лейбу-Арона Гуревича, Хану Розенфельд и еще 2-х или 3-х молодых людей. На столе лежали уже готовые печатанные прокламации и много еще чистых листов не печатанных. Печатающего я не успел заметить, ибо Лурье, стоя около дверей, мешал разглядеть хорошенько. То, что печатали, это факт, ибо даже на столе после печатания остались следы краски и других приготовлений, которые стояли во время печатания. Ушли они приблизительно около 8 часов вечера.

Хозяйка квартиры, ничего до сих пор не подозревавшая, и узнав, что у меня была Хана Розенфельд (а последняя многим известна как революционерка), стала отказывать мне в квартире. И назавтра, 15 января, когда кружок собрался для чтения, вышло целое недоразумение, и в страхе все разбежались. Особенно устрашилась Сара Эпштейн, которая раньше не подозревала о цели кружка, и ее потому решили исключить как трусливую и негодную для движения. После ухода их остались у меня на квартире Мейтин и Лабус, которые, опасаясь чего-то, дали мне спрятать на время на дворе некоторые нелегальные книжки. Я и сделал. В этот день мы поэтому читали на квартире Мейтина.

После этого Лурье не собирался на этой моей квартире, но приносил на хранение нелегальные издания, и однажды принес очень много гектографированных листов, много нелегальных еврейских газет, брошюр и просил, чтобы я через два дня принес ему это на квартиру к нему. Но когда я ему отнес, он усиленно стал просить, чтобы я еще держал их у себя несколько дней, ссылаясь на то, что его подозревают и могут произвести у него обыск. При этом он порылся у себя в сундуке и прибавил мне еще много немецких нелегальных брошюр, гектографированных листов и металлическую пластину для уничтожения.

Все эти экземпляры я понес к себе домой и держал до тех пор, пока Лурье и еще молодой человек блондин не забрали этого у меня.

Кружок наш продолжал существовать и пополнился еще двумя барышнями, которых Лурье рекомендовал на место отсутствующей Сары Эпштейн. Эти две девицы были Фаня Кобыльницкая и Ида Гинзбург, и потом прибавилась еще Соня Беленькая. Тут уже члены кружка стали развязнее, часто говорили о движении и читали прокламации, разбрасываемые в свое время по городу. Одна Геня Гинзбург была равнодушна ко всему этому, но на нее не обращали внимания.

Продолжение чтения у Мейтина на квартире стало уже тоже невозможно, ибо хозяйка его не хотела, чтобы туда собирались.

Я принужден был нанять в другом месте и нанял на Задуновской улице комнату с отдельным входом, и чтение уже проходило у меня на новой квартире. Лурье на этой квартире стал уже приходить чуть ли не каждый день. То приходили к нему интеллигенты, с которыми он имел конспиративные совещания, то рабочие, с которыми он читал, совещался и т. д. <...>

Ко мне на квартиру для переговоров и совещаний с Лурье приходили очень многие, но я не знал по фамилии их, за исключением Ханы Розенфельд, Лейбы-Арона Гуревича, Михаеля Бруссера. И все эти поименованные были в самых близких отношениях с Лурье; они приходили часто к нему на квартиру, уславливались о чем-то и т. д.» (16).

«Под тяжестью улик» начали давать нужные показания и другие арестованные. Впрочем, многое полиции уже было известно благодаря неусыпной слежке филеров, чуть ли не поминутно отмечавших перемещения и встречи подозрительных лиц в своих «дневниках». Содержание дневников довольно однообразно, но благодаря последующему анализу и сопоставлению всех донесений полиции удалось распутать клубок конспирации.

Приведем некоторые донесения, касающиеся Ханы Розенфельд, получившей у филеров кличку «Стрижка».

26 апреля 1900 г.

«Стрижка живет в д. Витенберга по Смоленской ул.

В 101/2 ч. утра встречена на Двинском мосту. Прошла в квартиру Короткого [кличка Берки Цейтлина - В. Ш.], пробыла 10 м. Прошла на Пиарскую в д.Бруссера к Черному [кличка Михаеля Бруссера - В. Ш.], пробыла 5 мин. Прошла на Шоссейную ул. в д. Гринблат к Шоссейной, пробыла 10 м. Прошла в кв. Скорого [кличка Гирша Лурье - В. Ш.], скоро вышла. Прошла на Орловскую ул., 20 мин. вертелась туда и обратно близ дома Селютина и, осмотревшись во все стороны, зашла в дом Селютина, откуда через 1 час вышла вместе с Коротким.

Прошли на Грязную ул. к аптеке Майзеля, Короткий посмотрел в окна и, увидев Первого [кличка Гавриила Майзеля - В. Ш.], зашел в аптеку, а Стрижка осталась у ворот. Через 20 мин. Короткий вышел, прошли на В<ерхне>-Петровскую ул. Стрижка на минуту забегала в д. Бескиной и оба прошли в д. Крупнина, пробыли 25мин. Прошли на Шоссейную ул. в писчебумажный магазин Яхнина, вынесли стопу писчей бумаги. На углу Канатной ул. Короткий с бумагою сел на лавочку, а Стрижка прошла в д. № 12 Яхнина к Селедкину [кличка Зелика Яхнина - В. Ш.]. Через 20 мин. вышла с В<ерхне>-Петровской ул. (двор проходной), подошла к Короткому и, поговорив немного, разошлись.

Стрижка прошла в колониальную лавку, набрала небольшой кулек съестной провизии. Прошла опять на Орловскую ул. в д. Селютина, а Короткий зашел в писчебумажный магазин Меклера. Откуда также вынес дест<ей> (17) 5 бумаги, скатанных в трубку, и с большой осторожностью прошел на М<алую> Ильинскую ул., как надо полагать, в дом Нахмана, но видеть вход не успели и выхода не видали».

3 мая 1900 г.

«Х. Розенфельд сняла комнату в доме Клюшенко по Орловской ул., объявив себя модисткой; в 3 часа дня к ней явился Бруссер, который в 5 ч. 30 мин. ушел вместе с Розенфельд».

29 мая 1900 г.

«Стрижка живет в д. Витенберга по Смоленской ул.

В 111/2 ч. утра вышла из своей квартиры с сестрой [Беллой Розенфельд - В. Ш.], прошли в шляпный магазин, где примеряла себе шляпу. Не купив, прошла в мануфактурный магазин Минца, куда следом пришла и Пестрая [кличка Хаи-Леи Хайкиной - В. Ш.]. Пестрая скоро вышла, а спустя 10 мин. вышла и Стрижка и вернулась домой» (18).

24 августа датирована запись, предрешившая развязку: «Короткий в 9 ч. веч. был опять встречен на Вокзальной ул., прошел на Канатную ул. к Селедкину, а через 1/2 часа вывез от Селедкина на легковом извозчике корзину в 11/2 аршина длины приблизительно 4-5 пудов и провез в квартиру Носова [кличка Арона Гинзбурга - В.Ш.]. А через 40 мин. из того же склада перевезена в квартиру Носова другая корзина немного менее, но одной тяжести молодым человеком, (показано конторщик Носова) обе корзины принял и вносил в квартиру с Носовым. С 11 ч. ночи Короткий и Приезжий стали ходить кругом квартиры Носова, присматриваясь ко всем находящимся против квартиры - в сквере и на улице, а в 12 часов ночи они были потеряны» (19).

В полученных Ароном Гинзбургом корзинах находилась нелегальная литература, которая была перепрятана в комод его сестры и обнаружена там полицией во время обыска в ночь на 30 августа.

Хана Розенфельд оказалась среди тех подозреваемых, которым удалось скрыться, и полиции пришлось приложить немало сил для ее обнаружения.

12 марта 1901 года был разослан циркуляр со списком разыскиваемых лиц, которых при обнаружении полагалось «обыскать, арестовать и препроводить в распоряжение начальника Витебского губернского жандармского управления». Под № 40 значилась «Розенфельд, Хана Неухова, дочь витебского 2-й гильдии купца, родилась в 1881 году, вероисповедания иудейского, девица, отец Неух Ицков и мать Фрада Мордухова проживают в Витебске, где содержат магазин золотых и серебряных вещей; братья Ицка, Мендель, Израиль и Арон живут при родителях и Абрам - ученик реального училища в Скопине, Рязанской губернии, и сестра Бейла-Рейза живет с родителями в Витебске» (20).

8 июля 1901 года начальник Московского охранного отделения уведомил об особых приметах Ханы: «Лет 18-20; брюнетка; полного среднего роста; фигура тонкая стройная; лицо небольшое; нос короткий; волосы черные; взгляд быстрый; походка довольно красивая. Одевалась: черная короткая жакетка и белая до колен пелеринка - последней моды; юбки разные, но более черные, шляпа касторовая коричневая (форма пушкинской), щегольская, с одним сероватым пером. Лиф или блузка, преимущественно пунцовые» (21).

По первоначальной версии, Хана скрылась «за границей», но в мае 1902 года ее след был обнаружен в Елизаветграде. 10 мая помощник начальника Херсонского губернского жандармского управления в Елизаветградском уезде отправил обстоятельный отчет своему начальнику (22): «Приобстоятельствах, представленных мною в донесениях за №№ 300 и 434, задержаны были четыре записки, из которых две на еврейском языке, перевод которых при сем имею честь представить, предназначавшиеся к передаче по адресу: "Витебск, Смоленская улица, дом Гуревича, золотых дел мастеру П. Кабаку для Арона" от Фрейды Блатман и Роди Терман при тайном посредничестве надзирателя Елизаветградского земского арестного дома Андрея Крашнюха.

Как усматривается из следственных действий, произведенных Витебским губернским жандармским управлением, "Арон" оказался евреем, сыном 2-й гильдии купца Ароном Неуховым Розенфельдом, 20 лет, а Фрейда Блатман - сестрой его Ханой Неуховой Розенфельд, разыскиваемой циркуляром Департамента полиции от 12 марта 1901 года за № 814. Арон Розенфельд и родные его отказываются дать указания об адресе, по которому всегда писали в Елизаветград, отговариваясь запамятованием.

Между тем, как из содержания представляемых копий записок, так и из приводимых ниже показаний положительно видно, что Арон Розенфельд и родные должны знать хорошо Елизаветградский адрес Ханы Розенфельд, жившей под именем Фрейды Блатман и по подложному паспорту.

При производстве обыска Пинхос Мовшев Кабак заявил, что 3 или 4 письма на имя Арона он передал Арону Неухову Розенфельду, причем он добавил, что письма эти писались на его, Кабака, имя для Арона Розенфельда, по его, Розенфельда, просьбе будто бы от невесты, откуда же - он не говорил. Знакомство его, Кабака, с Розенфельдом состояло в том, что Арон приносил и давал работу из отцовского магазина золотых вещей, как раз напротив Пинхоса Кабака.

При обыске у Арона Розенфельда были отобраны только письма на еврейском языке, которые еще не переведены. Арон Розенфельд, когда ему было предложено выдать письма, которые он получал от Пинхоса Кабака, сначала заявил, что он не помнит, чтобы он получал от кого-либо письма, а затем заявил, что эти письма были от его сестры Ханы Неуховой Розенфельд. Откуда эти письма, он не знает. Ответы на эти письма он не писал, а передавал только поклоны на письмах, которые писала семья.

Привлеченный же в качестве обвиняемого по 318 ст<атье> Улож<ения> о наказаниях Арон Розенфельд показал: "Ни к какому преступному сообществу я не принадлежу. Предъявляемые мне письма, написанные на четырех клочках бумаги, писаны рукою моей сестры Ханы Розенфельд и, вероятно, предназначались отцу моему, Неуху Ицковичу. Однажды, когда Кабак пришел к нам, он принес письмо, адресованное на его имя с надписью «для Арона» и спросил меня, не мне ли это. Я взял это письмо, вскрыл и, узнав, что это письмо нашей семье от Ханы, просил Кабака и на будущее время все такие письма передавать мне. Письма эти по содержанию своему были чисто родственные. На полученные 3-4 письма таким образом отвечала вся семья, по какому адресу, я не помню, не помню даже фамилии ее хозяйки, которой мы адресовали письма. Последнее наше письмо было в Елизаветград. Когда же сестра была в Харькове, то письма получались по адресу моего дяди Хаима Борухова Левлянта, живущего по Вокзальной улице в доме Шнеерсона, для передачи нам.

Что Хана Розенфельд называет себя Блатман, я не знал, чему может быть доказательством поездка брата моего в Одессу после того, как мы узнали из анонимного письма в марте сего года, что сестра наша сидит в тюрьме в г. Одессе. Брат мой по поручению отца был в жандармском управлении и там оставил 20 руб. для Ханы, которые ему потом возвратили, объяснив ему, что такой арестованной нет. Что сестра Хана занимается революционной деятельностью, я не знаю. Отдельно от семьи я ни одного письма сестре не писал, писали же мы их всей семьей. При сем считаю необходимым добавить, что отношения мои к сестре были не особенно дружественные. Занимался я лишь торговыми делами. Фамилии хозяйки и адреса, по которому мы писали в Елизаветград, мне нет никакого смысла скрывать".

Допрошенный в качестве свидетеля витебский мещанин Пинхос Мовшев Кабак 42 лет между прочим показал: "Зимою до Нового года или после Нового года, я не помню, Арон Неухов Розенфельд, прийдя ко мне в мастерскую, чтобы сделать мне заказ, сказал: «Если будут письма по Вашему адресу для «Арона», то Вы передавайте мне. Письма эти, 3-4 или 5, я получал и лично передавал ему. Когда я однажды спросил, от кого эти письма, не от невесты ли? Он сказал: «Да, от невесты»".

Допрошенный в качестве свидетеля витебский купец Неух Ицков Розенфельд между прочим показал: «Предъявленные записки я признаю написанными рукой моей дочери Ханы Неуховой Розенфельд, которая оставила мой дом два года тому назад, чтобы жить на свой заработок. Этой зимой, когда, не помню, она была в Харькове, а затем я получил от нее письмо из Елизаветграда. Письма мы получали, я не помню как; может быть, от Кабака, может быть, от другого. Содержание этих писем я не помню. На эти письма я написал только один раз, но по какому адресу, я не помню, знаю же, что в Елизаветград. Относительно того, что письма получались на адрес Кабака, может быть, я и знал, хорошо не помню. О том, что она называлась Фрейдой Срулевой Блатман, я не знаю..."; "Сын мой Арон все время занимался торговлей, и он, наверное, никаких особых сношений с сестрой своей Ханой не имел..."».

Для полиции важно было выяснить адрес, поскольку на квартире, где жила Хана, остались вещи, среди которых могли оказаться улики. Поэтому молчание ее родственников расценивалось как содействие в сокрытии «следов преступления».

К отчету прилагаются копии переводов двух записок Ханы Розенфельд. Вот содержание одной из них: «Любимый дядюшка! Вас, верно, удивляет мое долгое молчание, но это не моя вина, как Вы сами убедитесь из этого письма, я бы и теперь не писала, но боюсь, что будете беспокоиться обо мне (следует несколько неразборчивых фраз). Кроме того, у меня к Вам просьба. Но как Вам писать? Не знаю, Вы слишком меня любите, и это Вам причинит сильное беспокойство; потому прошу, будьте совершенно покойны. Вы уже, вероятно, догадываетесь, в чем дело: меня арестовали 17 февраля еще с четырьмя лицами; у меня ничего не нашли, и я надеюсь, что меня скоро освободят; но пока я нахожусь в Елизаветградской (земской или женской) тюрьме. Со мною вместе арестовали одну девушку и трех мужчин.

Любимый дядюшка! Еще раз прошу Вас относиться к этому: я же не одна такая, и думаю, что нет в России такого семейства, где бы не было кого-нибудь арестованного. А потому и беспокоиться об этом нечего. Я писала, что имею к Вам просьбу: дело в том, что меня арестовали у чужих, а мои вещи находятся в другом месте, а я жандармскому не хочу указать адреса, чтобы не причинить им неприятности.

Но не в вещах дело, а главное, что я не имею книг, а книги он передаст (т. е. в тюрьме), если кто-нибудь приносит, а мне тут некому приносить. Поэтому прошу Вас, чтобы кто-нибудь приехал сюда и писал бы по адресу, по которому Вы сюда всегда писали. Если же она оставила квартиру, то спросите во дворе, где она теперь живет; она знает, где мои вещи. Вы меня отобразите или скажите какой-нибудь признак, и она уже будет знать, о ком идет речь. Она Вам объяснит, как поступать с книгами: она Вам сама достанет, или Вы купите несколько, или возьмите в библиотеке. Было бы хорошо, если бы Вы могли устроить с обедами, хотя тут дают нам полные порции, как всем.

Когда будете носить книги или пищу, Вы должны сказать, что это для меня, т. е. назвать мое имя и фамилию. Вы, наверно, их не забыли, но все-таки напишу Вам: "Фрейда Срулева Блатман". Если он спросит: "Откуда?", то Вы, вероятно, помните, что из м. Корсунь Киев<ской> губ<ернии>. Если он вообще спросит обо мне, то скажите, что ничего не знаете (несколько неразборчивых фраз). Чтоб она сказала, что она моя дальняя родственница и ничего обо мне не знает. Лучше, конечно, чтобы приносили не от Вас, Вы тут достаньте кого-нибудь. Знакомая, к которой Вы зайдете, Вам устроит. Книги пошлите исторические и беллетристические и самоучитель французского языка; когда принесут, то я уже дам список.

Милый дядя! Я надеюсь, что Вы мне сделаете. Если бы я знала, что попадет к Вам, а не к кому другому, то я писала бы больше, но пока довольно! Исполнить мою просьбу можете без боязни; я имею немного денег и пью ежедневно молоко, но книг купить не позволяют, а то я бы довольно купила и не утруждала бы Вас. Если нас перевезут в другую тюрьму, то Вам скажут. Будьте здоровы и спокойны. Когда меня освободят... (на этом обрывается написанное на полулисте почтовой бумаги)».

Во второй записке - на «клочке бумаги» - также давались дополнительные инструкции о том, куда идти, что передавать и что отвечать на вопросы жандармов.

Понятный лишь посвященному «эзопов язык» посланий не позволяет однозначно трактовать их содержание. Из материалов полицейских дел известно, что Хана Розенфельд, скрывавшаяся под именем Фрейды Блатман, была арестована в ночь на 17 февраля 1902 года в Елизаветграде на конспиративной квартире вместе со своим будущим мужем Абрамом Гинзбургом, Беркой Цейтлиным, мещанкой из Могилева Розой Терман и хозяином квартиры Лейзером Янкелевичем. В результате обыска на квартире был обнаружен чемодан с газетами «Южный рабочий» и остатки сожженных экземпляров (23)

В деле Ханы Розенфельд (24) сохранились два бланка - «Сведения о лице, привлеченном к дознанию в качестве обвиняемого по делу». В первом, составленном 16 августа 1902 г., местом рождения указан город Витебск, дата рождения - 1881 г. Во втором от 12 ноября 1902 г. указана дата 1882 г. Здесь же в графе «Родственные связи»: «Отец Неух Ицков 44 л., мать Фрада Борухова 42 л. содержат магазин золотых вещей в г. Витебске; братья: Ицка 23 л., Арон 20 л., Яков-Янкель 19 л. занимаются торговлей вместе с отцом, Мендель 17 л. - готовиться держать экзамен в 5 класс гимназии, Израиль 15 лет - приготовляется на поступление в коммерческое училище и Абрам 13 лет - учится в Скопинском реальном училище, и сестра Берта 12 л. учится в 7 классе Витебского пансиона. Все живут в г. Витебске, а брат Абрам в г. Скопине». Приводимые сведения о возрасте могут служить ориентиром в определении даты рождения близких Беллы Розенфельд-Шагал.

Далее в графах: «Экономическое положение родителей» - «Имеют два магазина золотых и серебряных вещей»; «Место воспитания» - «Домашнее образование»; «Основания привлечения к настоящему дознанию» - «По имеющимся в дознании о Сейне и Ароне Гинзбург сведениям, состояла одним из деятельных членов преступного кружка в г. Витебске, была в близких отношениях с выдающимися членами такового, посещала конспиративную квартиру Соскина, имела собственную конспиративную квартиру, занималась воспроизведением революционных воззваний вместе с Гиршем Лурье, Михелем Бруссером и Лейбой Гуревич и распространяла таковые по г. Витебску».

В этом же деле имеется прошение родителей Ханы на имя директора Департамента полиции от 1 октября 1902 года: «Дочь наша Хана Неухова Розенфельд, привлеченная к следствию по обвинению в государственном преступлении, была арестована в феврале месяце этого года в Елизаветграде и заключена в Одесскую тюрьму.

Следствие по ее делу уже окончено и направлено в Департамент полиции. Ввиду того, что дочь наша восемь месяцев содержится в тюремном заключении, которое очень вредно отзывается на ее слабом здоровье; что предварительное следствие окончено и теперь не представляется

серьезных оснований к содержанию ее в тюрьме, мы осмеливаемся покорнейше просить Ваше Превосходительство освободить нашу девицу Хану Розенфельд, содержащуюся в Одесской тюрьме, из тюремного заключения с отдачей ее, до получения приговора, под надзор полиции».

Неизвестно решение, принятое по этому письму, но по «высочайшему повелению» от 9 июля 1903 г. Хана Розенфельд, Абрам Гинзбург, как и проходившие по «витебскому делу» Арон Гинзбург, Гирш Лурье, Михель Бруссер и Залман Нахмансон были высланы «под гласный надзор полиции» и «водворены на жительство в Якутской области» (25).

В документах, относящихся к марту 1905 года, есть упоминание о том, что Хана Розенфельд и Абрам Гинзбург уже были мужем и женой (26). Сохранилось описание примет Абрама: «Телосложения крепкого, волосы темно-русые, вьющиеся, зачесаны назад; глаза карие; лоб низкий; на правом лобном бугре неизгладимый рубец; лицо овальное, матовое с загаром, во рту недостает правого коренного зуба» (27). В начале 1905 года Гинзбург бежал из ссылки, и в августе полиция перехватила его письмо Хане: «Ты хочешь знать, как жил я эти дни: в общем, неважно. Во 1-х, надежда увидеть тебя скоро, хотя и не пропадает совсем, но иногда порядком слабеет. Вот и вчера состоялось, наконец, это гнусное объявление о созыве народных представителей, а того, чего так страстно ждали, нет и нет. Конечно, амнистия все-таки возможна в ближайшем будущем, но это только благодаря несерьезности образа действий правительства. Во 2-х, все резче и резче чувствуется гигантское несоответствие задач и сил: созыв Думы вот уже сколько времени волнует публику. Все чувствуют всю необходимость выступить во всеоружии ясной и единой тактики, а между тем ничего общего не выработано.

Я пока бодр и здоров, но моментами приходится круто, ибо каждое утро, оставляя гостеприимный ночлег, надо начинать думать о крове на ближайшую ночь. О том варварстве, которое царит сейчас, можешь заключить хотя бы из того, что в городе, из которого я уехал, пробыв там всего полтора месяца, я оставил хвост, на который, пожалуй, насыпят соли. О твоем брате узнал, что он сел в марте после того, как сдал багаж из Бердичева в Киеве. Это было чуть ли не первой пробой твоего брата. Передай Б., что он напрасно мне не пишет. О нем спрашивают, его настойчиво приглашают, так как все о нем высокого мнения. <...>» (28).

Упоминание в письме о «брате» Ханы относится к Якову (Янкелю-Гирше) Розенфельду, который был арестован 9 марта 1905 года на вокзале в Киеве. Об обстоятельствах дела начальник Киевского губернского жандармского управления докладывал следующее: «Помощник начальника Волынского губернского жандармского управления на пограничном пункте в Радзивилове уведомил помощника моего в Бердичевском уезде ротмистра Марковского, что в Бердичев направляется неизвестный, отправивший вперед 41/2 пуда нелегальной литературы.

6 февраля неизвестный, проехавший границу по паспорту Витебского губернатора на имя Розенфельда, прибыл в Бердичев, получил багаж с литературой, которую переложил в корзину, чемодан и саквояж, и в тот же день выехал в Киев в сопровождении двух филеров, командированных ротмистром Марковским, который телеграфировал подполковнику Спиридовичу о встрече в Киеве на вокзале Розенфельда филерами охранного отделения.

9 сего февраля подполковник Спиридович, представив мне корзину, чемодан и саквояж, донес, что означенные три места, в которых заключается около 8000 экземпляров разного рода наименования преступных изданий, взяты по обыску в квартире Николая Николаевича Леонтьева, причем привезены с вокзала 8 числа сыновьями его Борисом и Константином, воспитанниками 6 класса 5 Киевской гимназии» (29). 8 марта на квартире Леонтьева был произведен обыск. На следующий день арестовали Якова Розенфельда.

В «Деле о Янкеле-Гирше Розенфельде» (30) содержатся, в частности, следующие сведения: «Время рождения» - «Январь 1883 г.» (31); «Место рождения» - «г. Витебск»; «Место воспитания» - «Учился дома, с 1903 года в заграничных учебных заведениях»; «Был ли за границею, когда именно, где и с какой целью» - «Выехал за границу с целью учиться в 1903 году из г. Витебска. Учился в Фридберге, Гессене и Женеве. Вернулся в 1904 году к призыву. В начале января 1905 года вновь выехал за границу. Был в Берне, у брата в Женеве. Вернулся в империю 5 февраля через пограничный пункт Радзивилов»; «Привлекался ли раньше к дознаниям» - «Не привлекался».

В деле находится также протокол примет

Я. Розенфельда, составленный 15 марта в Киеве, в котором, наряду с его антропометрическими данными, указывается: «Лета» - «23»; «Рост - стоя и сидя» - «171,4 - 89,4»; «Телосложение» - «среднего»; «Цвет волос» - «черный»; «Цвет глаз» - «карие»; «Описание особых примет» - «на голове с правой стороны малый продолговатый плеш».

15 марта 1905 года Яков был заключен в Киевскую тюрьму, но 16 июня того же года по причине «отсутствия данных по дознанию для дальнейшего содержания под стражей» был отправлен в Витебск под особый надзор полиции.

Между тем, в Витебске было неспокойно. Первый год Первой русской революции был отмечен забастовками, митингами, демонстрациями, вооруженными столкновениями с полицией (32).

Приведем лишь несколько выдержек из полицейских донесений о почти будничных событиях того времени: «5 апреля [1905 г.], в г. Витебске в мусорном отделении двора барона Гинзбурга произошел взрыв двух бомб, причем, причинены поражения дворнику и шестилетнему мальчику, находившимся во дворе. <...> В принесении бомб заподозрен Любавичский Могилевской губернии мещанин Залман Иосель Танхелев-Хаимов Рубанок, 21 года, который задержан тотчас после взрыва перескочившим через забор в соседний двор» (33).

«31 декабря 1905 года в г. Витебске в Любавичской еврейской школе по Ильинской улице задержана сходка еврейской молодежи в числе 218 мужчин и 230 женщин» (34).

«24 июля сего года [1906 г.], в 91/2 часов вечера в г. Витебске совершено нападение 15 неизвестных злоумышленников, вооруженных револьверами, на квартиру купца Лурье, ограбивших у последнего до 900 рублей. (Грабители не задержаны и не установлены, но при ограблении они заявили, что деньги пойдут на революционные цели)» (35).

19 декабря 1905 года начальник Витебского губернского жандармского управления доносил: «<...> Особенность здешних еврейских организаций заключается в том, что большинство участников-евреев одной какой-либо революционной группы или партии состоит в то же время в других. Объединяет всех "Бунд".

Затем нельзя не отметить, что вся масса еврейского населения, даже капиталисты, относятся, в общем, сочувственно (исключая стариков-евреев и то не всех) к революционному движению своей молодежи, <...> укрывает активных деятелей, их технические средства и приспособления, а равно оружие. <...>

В последнее время среди евреев здесь настолько сказалось национальное их самосознание, что даже агенты-евреи, работавшие в агентуре по негласному политическому розыску, стали уклоняться от оказания содействия и новых приходится добывать с трудом. <...>

Группа, именующая себя "Поалей-Цион" (сионисты-социалисты), незначительна по числу, появилась здесь с прошлого года. Она представляет из себя также часть "Бунда". Кто именно руководит теперь кружком, не выяснено еще. Руководил им до отъезда из Витебска бывший здесь раввин Брук. <...>

Первое появление здесь деятельности "Партии социалистов-революционеров" под именем "Витебской группы" было в 1903 году. Деятельность началась распространением прокламаций в октябре того года» (36).

В дополнении к списку «выдающихся социалистов-революционеров в Витебской группе», составленному 19 декабря 1905 года, находим сведения о подруге Марка Шагала и ее братьях:

«3.Брахман, Борис-Бер Вульфов, сын вольнопрактикующегося фельдшера, 22 лет, город Витебск.

4. Брахман, Гирш Вульфов, сын вольнопрактикующегося фельдшера, 20 лет, город Витебск.

5. Брахман, Тайба Вульфова, дочь вольнопрактикующегося фельдшера, 18 лет, город Витебск» (37).

Более подробные сведения о Тее (Тайбе) Брахман содержатся в «Списке главных агитаторов и руководителей, входящих в состав группы социалистов-революционеров в районе Витебской губернии» от 1 октября 1906 года: «Брахман Тайба Вульфова, дочь фельдшера, 17 лет, без занятий, роста низкого, волосы вьющиеся, еврейка, в г.Витебске. Агентурные сведения. Агитаторша» (38).

В фонде Департамента полиции сохранилось дело «О мещанине Бере (Борисе)-Генохе Вульфове Брахмане» (39), в котором указывается, что Бер Брахман с 1 октября 1904 года «наблюдается в связи с Витебской группой социалистов-революционеров». Разбирательство было вызвано задержанием нескольких писем на имя Вульфа, Рувима и Бера Брахманов с информацией о революционных событиях и положении в Петербурге в декабре 1905 - январе 1906 годов. В письме к Беру 2 декабря 1905 г., в частности, сообщалось: «<...> в противовес реакции растет и развивается могучим потоком сила пролетариата, которого не устрашат ни пули, ни нагайки. Пролетариат бодро и смело идет на путь борьбы с ненавистным самодержавием. Ожидаются грандиозные события к новому году. Сейчас настроение выжидательное, как будто бы два врага ждут сигнала для окончательной схватки.

Ввиду того, что для нас тут не достает одного человека, то просим не отказать приехать, чтобы пополнить неполное».

Письма сопровождаются донесениями жандармского управления от 27 декабря 1905 г., 14января и 18 февраля 1906 г. со сведениями об адресате и его семье: «Адресат письма из С.-Петербурга в г. Витебск к Брахману есть сын вольнопрактикующегося фельдшера Гольдингенского Курляндской [зачеркнуто - «Лифляндской»] губернии мещанина Рувим Вульфов Брахман, 20 лет. Имеет отца Вульфа 49 лет, мать Иоганну 49 лет, братьев: Бориса 22 лет, Гиршу 18 лет и сестру Тоубу 16 лет. Все проживают в г. Витебске по Грязной улице в доме Генькина. Отец занимается фельдшерской практикой, брат Борис служит в аптеке Красного креста помощником провизора, а Рувим и остальные определенных занятий не имеют.

Хотя к дознаниям по государственным преступлениям никто из них не привлекался, но, по наблюдению, имеют близкое сношение с лицами, привлекавшимися уже к дознаниям по делу Витебской группы социалистов-революционеров, а именно: Залманом Шифом, Нохимом Байтиным, Михаилом Цетлиным, Малкой Цетлиной, Соней Эфрос и Ошером Левинсон» (14 января 1906 г.).

«<...> Семейство же Вульфа Брахмана является крайне вредным в политическом отношении, в особенности Борис и Рувим <...>» (18 февраля 1906 г.).

Человеку, оказавшемуся в поле зрения полиции, уже сложно было выйти из-под неусыпного контроля и избежать проверок на благонадежность. И один из примеров тому - продолжение истории Якова Розенфельда.

Якову Самойловичу довольно быстро удалось добиться признания своих деловых качеств и знаний. С 1908 года он работал секретарем редакции журнала «Промышленность и Торговля», издаваемого в Петербурге Советом съездов представителей торговли и промышленности, а также являлся секретарем этой организации по вопросам торговли и промышленности, рассматривавшихся в законодательных учреждениях.

Последняя должность обязывала быть в курсе работы «законодательных учреждений», и в октябре 1912 года Яков Розенфельд обратился к приставу Государственного совета с просьбой выдать ему билет для входа на сессию Совета. И это стало причиной еще одного разбирательства (40).

24 октября пристав обратился к начальнику отделения по охранению общественной безопасности и порядка в С.-Петербурге с просьбой сообщить, не встречается ли «препятствий со стороны охранного отделения к выдаче билета». Аппарат Департамента полиции предоставил полную информацию о всех «грехах» Якова. Среди них уже известные - провоз нелегальной литературы и упоминание об этом в письме Абрама Гинзбурга в 1905 году.

Далее указывается, что 1 августа 1912 года в Департамент полиции поступило перехваченное письмо Якову Розенфельду от Цили Галай из Варшавы по поводу ареста некоего «Мули» и предпринятых мерах к его освобождению под залог. «Мулей» оказался муж Цили - Самуил, бывший издатель закрытого легального бундовского журнала «Вопросы жизни». Выяснилось также, что на квартире Розенфельда проживает Вульф Гинзбург, замеченный в 1911 году в «сношениях с лицами, наблюдавшимися по партии социалистов-революционеров».

Ко всему прочему, всплыла уловка, благодаря которой Яков Розенфельд получил вид на жительство, - в редакции он числился наборщиком (41). И хотя с 1909 года Якову уже удавалось ежегодно добиваться продления разрешения на право жительства в Петербурге, директор Департамента полиции признал «дальнейшее разрешение ему жительства в столице крайне нежелательным».

Потребовалось личное ходатайство «многих высокопоставленных лиц» и в том числе управляющего Советом съездов представителей торговли и промышленности барона Германа Христофоровича Майделя, чтобы добиться продления разрешения.

Становится понятным, почему чуть позже в Центральном военно-промышленном комитете Яков Розенфельд так «безжалостно тиранил» Марка Шагала, почему так боялся, что ему «попадет» из-за нерадивости художника (42) - положение Якова Самойловича было шатким, и он легко мог лишиться места «начальника» по причине политической неблагонадежности.

А что же Марк Шагал, проходил ли он проверку на благонадежность? Как выяснилось, и сам художник подвергался подобной процедуре, что, вероятно, было связано с поступлением на службу в Центральный военно-промышленный комитет.

2 ноября 1915 года 3 отделение Департамента общих дел МВД направило в Департамент полиции отношение с просьбой «сообщить, не имеется ли в делах Департамента полиции каких-либо сведений о добромыслянском мещанине еврее Мовше Хацкелеве Шегалове (43), проживавшем до войны в г. Париже». 3 декабря в Департамент полиции поступает просьба «ускорить сообщением сведений о добромыслянском мещанине еврее Мовше Хацкелеве Шагалове». И, наконец, 6 декабря ответ был отправлен: «Вследствие отношения 2 ноября сего года за № 35358 Департамент полиции уведомляет, что о мещанине еврее Мовше Хацкелеве Шегалове неблагоприятных в политическом отношении сведений в делах Департамента не имеется» (44).

Таким образом, несмотря на то, что в окружении Марка Шагала было немало «вредных в политическом отношении» лиц, самого художника к таковым не причисляли.

 

1. Доклад, прозвучавший на XV Международных Шагаловских чтениях в Витебске, которые проходили 6-7 июля 2005 г.

2. Шагал М. Моя жизнь. Пер. с фр. М. : Эллис Лак, 1994. С. 84, 130.

3. Шагал Б. Горящие огни. Пер. с фр. М. : Текст, 2001. С. 312.

4. Розенфельд Яков // Российская еврейская энциклопедия. Москва, 1995. Т. 2. Биографии К-Р. С. 487.

Розенфельд Яков Самойлович (1883, Витебск - 1973, Ленинград), экономист. Учился на философском факультете Женевского университета и экономическом факультете Гессенского университета. Вернувшись в Россию, участвовал в революционном движении. В 1905 переехал в Петербург, сотрудничал в газетах, выступая с экономическими обзорами. В 1908 поступил на службу в Совет съездов представителей промышленности и торговли, в 1915 - в Центральный военно-промышленный комитет, где заведовал отделом труда и металлургии. В 1918-1934 работал в различных государственных учреждениях (Ленинградском Совете народного хозяйства, Облплане, Гипроземе, Гипромаше). С 1921 читал лекции по экономике в учебных заведениях Ленинграда. В 1926-1939 профессор Политехнического института. С 1940 преподавал в ЛГУ и Финансово-экономическом институте. Автор первого крупного исследования по развитию социалистического хозяйства («Промышленная политика СССР, 1917-1925», 1926). Арестован в 1930 по «делу Промпартии», в 1931 освобожден. В 1946 выпустил книгу «Промышленность Соединенных Штатов Америки и война». В 1947 в период «борьбы с космополитизмом» подвергся критике за «пресмыкательство перед американским капиталом», был уволен из ЛГУ. В 1949 снова арестован, провел в тюрьмах, лагерях и ссылке 6 лет. После возвращения в Ленинград продолжал научную работу, участвовал в издании книги «История машиностроения СССР» (1961).

5. Гинзбург Абрам Моисеевич (лит. псевдоним: Г. Наумов, Velox) (1878 - после 1931), политический деятель, экономист, публицист. С середины 1890-х вел революционную пропаганду в еврейских рабочих кружках. С 1897 член Витебского комитета социал-демократов. В 1897-1899 учился в Харьковском университете. С 1899 член Двинского комитета Бунда, с конца 1899 - Екатеринославского комитета РСДРП; в 1900-1902 фактически руководил газетой «Южный рабочий». В январе 1902 избран членом ЦК Союза южных комитетов и организаций РСДРП. В феврале 1902 арестован, в 1903 выслан в Якутию. В начале 1905 бежал. В 1906 член Московского, затем Рижского комитетов РСДРП, примыкал к меньшевикам. Один из создателей и постоянных сотрудников меньшевистского журнала «Наша заря». В 1910 арестован и выслан в Витебск. В 1911 сдал экзамены за курс юридического факультета Петербургского университета. С начала 1912 жил в Киеве, сотрудник газеты «Киевская мысль», изучал положение рабочих, по результатам своих исследований издал книгу «Бюджеты рабочих Киева» (1913). В 1917, после Февральской революции, член Киевского комитета РСДРП (меньшевиков), член Исполкома Киевского совета рабочих депутатов, гласный городской думы и товарищ городского головы. К Октябрьской революции отнесся резко отрицательно, рассматривал ее как результат «анархии» в стране. После утверждения советской власти в Киеве от политической деятельности отошел, работал в кооперации, Губсовнархозе, Губплане и др. учреждениях, выпустил книгу «История социализма и рабочего движения» (1920). С 1922 в Москве в аппарате ВСНХ. Одновременно в 1923-1930 преподавал в Московском институте народного хозяйства им. Г. В. Плеханова. С 1928 заместитель председателя коллегии планово-экономического управления и заведующий конъюнктурным бюро ВСНХ. С 1929 заместитель председателя Института промышленно-экономических исследований при ВСНХ. Участвовал в разработке первых перспективных планов развития промышленности. В 1930 арестован, в марте 1931 приговорен к 10 годам лишения свободы.

6. Гинзбург А. Начальные шаги Витебского рабочего движения // Революционное движение среди евреев. Сборник 1. М. , 1930. С. 96; Подлипский А. Розенфельды (Семья жены Марка Шагала) // Шагаловский международный ежегодник, 2003. Витебск, 2004. С. 126; Подлипский А. М. Евреи в Витебске: В 2 т. Витебск, 2004. Т. 1. С. 55-57.

7. В ГАРФ находится именная картотека Департамента полиции с отметками на карточках документов, в которых упоминается данное лицо, но не все указанные в карточке документы сохранились до настоящего времени.

8. ГАРФ, ф. 102, Особый отдел, 1898 г. , д. 5, ч. 30, л. 11-12.

9. ГАРФ, ф. 102, Особый отдел, 1898 г. , д. 5, ч. 30, лит. Б, л. 26-27.

10. ГАРФ, ф. 102, 7 делопроизводство, 1900 г. , д. 465, л. 31 и об.

11. Там же, л. 194 об. Лурье Григорий Исаакович (Гирш-Шмуйл Ицкович) (р. 1878), родился в Витебске, учился в еврейских школах. С 1897 член Бунда, подвергался арестам, в 1901-1903 выслан на поселение в Сибирь. В 1904 участвовал в Якутском вооруженном протесте ссыльных. С 1906 в эмиграции. Участвовал в работеV (Лондонского) съезда РСДРП. Работал в организациях Бунда. В 1913 экстерном окончил юридический факультет Варшавского университета и работал в потребкооперации. С 1917 член ЦК Бунда. С 1918 один из редакторов бундовского еженедельника «Дер глок». Позже активист «Общества бывших политкаторжан и ссыльных поселенцев», литератор, преподаватель кооперативного техникума. Репрессирован в 1938.

12. Там же, л. 22 и об.

13. ГАРФ, ф. 102, 7 делопроизводство, 1900 г. , д. 465, ч. 3. Во время обыска у З. Кисельгофа была обнаружена литература «предосудительного характера», как установило следствие, принадлежавшая Г. Лурье и М. Бруссеру. За неимением данных, указывающих на революционную деятельность, Кисельгоф был освобожден в октябре 1900 и отдан под особый надзор полиции.

Кисельгоф Зусман (Зиновий) (1884, Велиж Витебской губ. - 1939, Ленинград), педагог, фольклорист. После окончания в 1898 еврейской учительской семинарии в Вильне работал в еврейской школе в Витебске. В 1905 приглашен на должность педагога в школу Общества распространения просвещения между евреями в России (ОПЕ) в Петербурге. Одновременно дирижировал еврейским хором, участвовал в различных этнографических экспедициях, в которых записывал музыкальный еврейский фольклор. Кисельгоф был одним из основателей Общества еврейской народной музыки (1908). Окончил естественно-математический факультет Ленинградского университета (1925). Работал учителем в школе, был директором еврейской национальной школы в Ленинграде. В 1938 арестован. Умер в 1939 вскоре после освобождения.

14. ГАРФ, ф. 102, 7 делопроизводство, 1900 г. , д. 465, ч. 49; ч. 53. Автор выражает благодарность Л.  Хмельницкой за генеалогические сведения о роде Меклеров.

15. ГАРФ, ф. 102, 7 делопроизводство, 1900 г. , д. 465, л. 67об. -68.

16. ГАРФ, ф. 102, 7 делопроизводство, 1900 г. , д. 465, л. 167-170.

17. Десть - старая единица счета писчей бумаги в листах. Русская десть - 24 листа. Метрическая десть - 50 листов.

18. ГАРФ, ф. 102, Особый отдел, 1898 г. , д. 5, ч. 30, лит. Б, л. 194, 215, 306, 347.

19. ГАРФ, ф. 102, Особый отдел, 1898 г. , д. 5, ч. 30, лит. Б, т. 2, л. 147об.

20. ГАРФ, ф. 102, Особый отдел, 1902 г. , д. 1328, ч. 30, л. 11.

21. Там же, л. 21.

22. Там же, л. 22-25об.

23. ГАРФ, ф. 102, Особый отдел, 1905 г. , д. 6, ч. 723, л. 13об. ; 7 делопроизводство, 1900 г. , д. 465, ч. 61, л. 6.

24. ГАРФ, ф. 102, 7 делопроизводство, 1900 г. , д. 465, ч. 61.

25. ГАРФ, ф. 102, 7 делопроизводство, 1900 г. , д. 465, л. 260; Особый отдел, 1905 г., д. 6, ч. 723, л. 20.

26. ГАРФ, ф. 102, 7 делопроизводство, 1905 г. , д. 1165, ч. 4, л. 2об.

27. ГАРФ, ф. 102, Особый отдел, 1905 г. , д. 6, ч. 723, л. 20.

28. Там же, л. 25.

29. ГАРФ, ф. 102, 7 делопроизводство, 1905 г. , д. 1165, л. 3.

30. ГАРФ, ф. 102, 7 делопроизводство, 1905 г. , д. 1165, ч. 4.

31. В известных ранее документах приводится три даты рождения Я.  Розенфельда - 1883, 1884, 1885. В воспоминаниях он сам писал так: «Я родился в 1885 г. (а может 1884 г.)». См. : Факты из жизни Берты. Воспоминания Я. С. Розенфельда / Вступление и публикация В. Шишанова. // Бюллетень Музея Марка Шагала. 2003. №2 (10). С. 10.

32. См. : Витебск: Энциклопедический справочник. Мн. : БелСЭ, 1988. С. 19.

33. ГАРФ, ф. 102, Особый отдел, 1905 г. , д. 1800, ч. 34, л. 97об.

34. Там же, л. 98 об. «Любавичская еврейская школа» (синагога) находилась неподалеку от 2-й Покровской улицы, где жил М. Шагал. См. также: Собрание еврейской молодежи г. Витебска. 1905 г. // Евреи Беларуси: История и культура: Сборник научных трудов. Вып. VI. Мн. : "Четыре четверти", 2001. С. 218-220.

35. ГАРФ, ф. 102, Особый отдел, 1906 г. , I отд. , оп. 234, д. 7, ч. 25, л. 6.

36. ГАРФ, ф. 102, Особый отдел, 1905 г. , д. 1800, ч. 34, л. 32об.

37. Там же, л. 101.

38. ГАРФ, ф. 102, Особый отдел, 1906 г. , I отд. , оп. 234, д. 7, ч. 25, л. 10.

39. ГАРФ, ф. 102, Особый отдел, 1905 г. , д. 2415.

40. ГАРФ, ф. 102, Особый отдел, 1910 г. , д. 351, л. 1-2, 8-18об.

41. См. об этом: Шишанов В. Яков Розенфельд: превратности судьбы // Бюллетень Музея Марка Шагала. 2001. №1 (3). С. 5-6.

42. Шагал М. Моя жизнь. М. , 1994. С. 126.

43. Так в тексте.

44. ГАРФ, ф. 102, 6 делопроизводство, 1915 г. , д. 6 лит. Б, т. 4, ч. II, л. 213-216. В деле также находится «Справка по центральному справочному алфавиту» по запросу о М. Шагале (л. 214), на которой 25 ноября 1915 г. был поставлен штамп «Неблагоприятных сведений не имеется».

 

Бюллетень Музея Марка Шагала. Вып. 13. Витебск, 2005. С. 64-74.

 

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva