Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Давид Симанович. Марк Шагал и поэзия XX века



 Давид Симанович. Марк Шагал и поэзия XX века

 

Марк Шагал и литература XX века - тема, охватывающая слишком многое в жизни и творчестве великого художника. Сам поэт - публицист, эссеист, прозаик-мемуарист - был связан неразрывными тончайшими художественными нитями с веком и его выразителями в слове: поэтами, писателями, философами, историками. И если даже вести разговор лишь о Шагале и поэзии XX столетия, то и здесь возникают многочисленные аспекты, которые требуют своего рассмотрения: поэзия самого Шагала в оригинале и в переводах известных поэтов, Шагал и русская поэзия, Шагал и еврейская (идишская) поэзия, Шагал и французская поэзия, Шагал и белорусская поэзия, Шагал - иллюстратор стихотворных книг.

Стихи Шагала, написанные на идише - это особый еврейский мир, который он хорошо знал, чувствовал, всегда помнил. В них - Витебск, родители, Белла, история родного народа, и снова и снова - Витебск ("Звенит во мне далекий город").

В русских стихах Шагал следует любимым образцам, любимым поэтам, которыми для него были Александр Пушкин, Афанасий Фет, Александр Блок.

Вот одно из посвящений Александру Ромму в письме из Нарвы 1 июля 1910 г.:

Уже с утра мне был означен

Мой ранний жребий на кресте:

Еще шумит в главе веселье,

Младое нежится похмелье -

Но свист бича угрюм и мрачен

И шрам исчерчен на лице...

(Отдел рукописей ГТГ,

архив Е. В. Нагаевской).

Александр Ромм позднее вспоминал: "Шагал тогда был пленен русскими символистами. "Навьи" причитания Сологуба, его "Мелкий бес", весь его пессимизм и неприятие мира - в прямой связи с живописью Шагала, где быт сплелся с фантастикой, нежный лепет - с грубым разоблачением физического естества. Серия "Рождений" могла быть навеяна Розановым, и с А. Белым, и с Блоком возможны параллели. Шагал сам писал стихи в этом же духе, запомнилось: "... и птицы каждый день кричали - их голоса не слышал Бог. О, подойди, не мучь из дали - суровый облик синагог".

<...> Никто так не сблизил живопись с поэзией, как Шагал. Ибо никто так смело не пользовался до него метафорой, гиперболой, метонимией и не олицетворял, нарушая закон земного притяжения, порывы человеческой души, душевные качества и свойства. Он создал свой язык, свою систему символов-знаков, свой мир в мире, в собственной биографии; судьбы еврейства воплотил в "летящем Агасфере", силы молодости - в мотивах левитации, похоть - в кроваво-лиловом Минотавре". (1)

"Едва научившись говорить по-русски, я начал писать стихи. Словно выдыхал их, - вспоминал Шагал в "Моей жизни". - Мне хотелось показать мои стихи настоящему поэту, из тех, кто печатается в журналах. Позднее, познакомившись с Александром Блоком, редкостным и тонким поэтом, я хотел было показать стихи ему. Но отступил перед его лицом и взглядом, как перед лицом самой природы. В конце концов я куда-то засунул и потерял единственную тетрадь моих юношеских опытов". (2)

Круг поэтов XX в., связанных с жизнью и творчеством Марка Шагала, довольно широк. Но в первую очередь, это крупнейшие мастера, лирики и эпики - Александр Блок, Сергей Есенин, Владимир Маяковский, Анна Ахматова.

Отношения с каждым из них складывались по-разному и с годами менялись. Прежде всего это относится к взаимоотношениям Марка Шагала и Владимира Маяковского.

Маяковский, всегда довольно резкий в своих оценках и симпатиях, относился к Шагалу уважительно, принимая и признавая его талант. Около 20 декабря 1922 г. в Большом зале Политехнического в докладе "Что делает Берлин" он делился впечатлениями от поездки в Берлин и Париж в октябре-декабре месяце. Сохранилось краткое изложение этого доклада, которое дается по газетным отчетам и записям современников. И, тем не менее, в нем, хотя и в пересказе, есть интересное для нас высказывание поэта, когда он говорит о немецком искусстве, о выставках, которые посетил: "В живописи главное место занимает в Берлине экспрессионизм, но при ближайшем рассмотрении знаменитейшими художниками его в Германии оказались... русские - Шагал и Кандинский". (3)

Маяковский уже тогда называет Шагала "знаменитейшим художником". А Марк Шагал примерно в то же время, говоря о первых послереволюционных годах в России, замечает на страницах "Моей жизни" в довольно ироничных тонах: "На собрании поэтов громче всех кричал Маяковский. Друзьями мы не были, хотя Маяковский и преподнес мне одну свою книгу с такой дарственной надписью:

"Дай Бог, чтобы каждый шагал, как Шагал".

<...> Мне больше нравился Есенин, с его неотразимой белозубой улыбкой.

<...> Возможно, поэзия его несовершенна, но после Блока это единственный в России крик души". (4)

И хотя Маяковский так благожелательно отзывается о Шагале, и слова его стали чуть ли не афоризмом, который часто звучит и в наши дни в четкой и броской по-маяковски формуле, сам Шагал в "Моей жизни" противопоставляет Маяковскому Есенина. Ему чужда громогласность и трибунность Маяковского и гораздо ближе обнаженное есенинское сердце, полное нежности и любви. Но позднее, как пишет Наталья Апчинская, Шагал оценил и поэзию Маяковского, в которой было "немало созвучного Шагалу - сочетание революционного пафоса и любовной лирики, космизма, библейской патетики и бурлеска. Название "Мистерия-буфф" подошло бы, но уже без оттенка иронии, ко всему творчеству Шагала". (5)

И, наверное, не случайно в графике Шагала через много лет (в 1963 г.) появились литографии, навеянные творчеством Маяковского, его стихами. Мне особенно дорога литография, которую я бы назвал строкой поэта "Хорошее отношение к лошадям". И в ней удивительная созвучность поэта и художника, нежность и высокая лирическая нота. В серии "Владимир Маяковский" есть и другие литографии, которые свидетельствуют о том, что Шагал изменил свое отношение к поэту. Это чувствуется и в листе "Маяковский пришел к парикмахеру", и особенно в литографии "Маяковскому - Шагал".

О близости жизни и творчества обоих хочется добавить, что великий художник был и поэтом, а великий поэт - даровитым художником.

Шагал знал и любил творчество Велемира Хлебникова, который тоже был "с небом на «ты»". Об этом свидетельствует офорт - иллюстрация на темы ранних стихотворений В. Хлебникова (1948-1949). (6)

Анна Ахматова своей жизнью и творчеством была связана с самыми знаменитыми художниками века. И многие из них поклонялись ей, писали ее портреты. Когда через годы вынужденного молчания вышла ее книга стихов "Бег времени", Анна Андреевна предложила поместить на суперобложке рисунок Амедео Модильяни, сделанный в Париже в 1911 г. Рассказывая о нем в эссе "Амедео Модильяни", показывая художественную атмосферу Парижа того времени, Анна Ахматова пишет: "А вокруг бушевал недавно победивший кубизм, оставшийся чуждым Модильяни.

Марк Шагал уже привез в Париж свой волшебный Витебск, а по парижским бульварам разгуливало в качестве неизвестного молодого человека еще не взошедшее светило - Чарли Чаплин". (7)

Это лаконичное поэтическое высказывание о Шагале стало давно уже крылатым - "волшебный Витебск". И тысячи людей видят именно таким в творчестве великого художника древний город на Двине. Восторгаясь этим волшебством, сама Ахматова мечтала в "Царскосельской оде" описать свои родные места, как это делал вдохновенно Марк Шагал:

Здесь не Темник, не Шуя -

Город парков и зал,

Но тебя опишу я,

Как свой Витебск - Шагал. (8)

И ахматовский своеобразный портрет Царского Села начала века написан так, что становится словесной графикой, сродни графике Шагала, на которой запечатлен Витебск.

Витебск был с Шагалом и в столице Франции. "Вот бы оседлать каменную химеру Нотр-Дама, обхватить ее руками и ногами да полететь! - мечтал он. - Подо мной Париж! Мой второй Витебск!" (9)

И здесь он окружен художниками и поэтами. Рядом с ним Блэз Сандрар и Гийом Аполлинер, поэты, близкие по духу. И, конечно, в его биографии они, дорогие друзья, занимают особое место, и Шагал посвящает им сердечные сроки в "Моей жизни": "Друзья, вспоминая вас, я уношусь в блаженные края. Вас окружает ослепительное сияние. Будто поднимается ввысь стая белых чаек или вереница снежных хлопьев.

Вот еще один светоч, легкий и звенящий, ты, Блэз, друг мой Сандрар.

<...> Ты был первым, кто посетил меня в "Улье".

Читал свои стихи, глядя в открытое окно или мне в глаза, улыбался моим картинам, и обоим нам было весело". (10)

Ровесник Шагала, поэтический реалист, автор романов, поэм и стихов Блэз Сандрар посвятил другу многочисленные строки на страницах своих книг:

А ведь мог бы создать, как друг мой Шагал,

целый ряд сумасшедших картин... (11)

 

И Шагал,

Марк Шагал

На лестницах, залитых  светом... (12)

В цикле "19 эластических стихотворений" два - "Портрет" и "Мастерская" - о Шагале. "Портрет" - это своеобразное эссе Сандрара. Есть в нем и мятущаяся душа Шагала, и дух его картин.

Он спит.

Просыпается вдруг.

Рисовать начинает.

Корову берет - и коровой рисует.

Селедкой рисует,

Ножами, руками, кнутом,

Головами...

Башня штопором,

Руки,

Христос,

Это сам он Христос:

На кресте

Его детство прошло.

Каждый день

Совершает он самоубийство.

И вдруг

Перестал рисовать.

Это значит

Спит он теперь.

Галстук душит его.

Удивляет Шагала,

Что все еще жив он.

(Перевод М. П. Кудинова)  (13)

Блэз Сандрар близок и родственен Гийому Аполлинеру, другому другу Шагала, великому французскому поэту, чьи художественные открытия сыграли особую роль в развитии мировой поэзии XX века. Дружба Шагала и Аполлинера, их парижские встречи 1910-х годов оставили добрый след в жизни и творчестве обоих. В "Моей жизни" Шагал вспоминал: "Мансарда Аполлинера - безмятежного Зевса. Стихами, цифрами, текучими слогами он прокладывал путь нам всем". (14)

Среди знакомых Шагала в Париже - Андре Сальмон, который в стихах и в прозе переплетал повседневность с фантастикой, а самое интимное стремился поднять до общемирового уровня. И Макс Жакоб, поборник "кубистической" поэзии. У Шагала о каждом из них есть по несколько строк.

И уже совсем в другие времена Шагал был близок с еще одним выдающимся французским поэтом - Полем Элюаром. Об их совместной работе над книгой стихов Элюара пишет Франц Мейер: "В мае 1946 Шагал приехал на три месяца в Париж. (...) Он вновь обрел все то, что означал для него Париж, снова завязал дружбу с прежними знакомыми, художниками и поэтами, особенно с Элюаром, к которому он теперь чувствовал себя очень близким. Так родилась "Жаркая жажда жить", сборник девятнадцати стихотворений Элюара, иллюстрированных рисунками Шагала в близком соответствии тексту. Как и в стихах, здесь каждый штрих - с присущей ему восхитительной свободой, с округлостью, которая, кажется, вбирает в себя все вплоть до самых звезд, - находит свое завершение в вечно новой правде сердца". (15)

Книга открывалась стихотворением с эпиграфом Поля Элюара: "Когда я писал эти стихи, я знал, что они будут иллюстрированы рисунками Марка Шагала".

          Марку Шагалу

Корова осел петух или конь

И вот уже скрипки живая плоть

Человек одинокая птица певец

Проворный танцор со своей женой

 

Чета окунувшаяся в весну...

 

Золото трав неба свинец

Разделенные синим огнем

Огнем здоровья огнем росы

И кровь смеется и сердце звенит... (16)

Творческая дружба связывала многие годы Марка Шагала с великим французом Луи Арагоном. "Жизнь Шагала в том, чтобы рисовать, - говорил Луи Арагон. - Эта страна невесомости, где человек ничем не отличается от птицы, а осел живет на небесах, где любая вещь превращается в цирковое действо и где очень удобно ходить на голове, не нуждается в объяснении... В творчестве Шагала своя диалектика, единственным примером которой я признаю "Сон в летнюю ночь" Шекспира". (17)

Луи Арагон посвятил Шагалу книгу стихов "Кто нарекает вещь, хотя молчит". Это 25 стихотворений. Автор озаглавил их цифрами, а Шагал иллюстрировал их гравюрами.

Да живопись сплошная память

Сюда чужие ни ногой

Таких полотен не обрамить

Другие марши цирк другой

 

Но как чудовищно похожи

И Нотр-Дам и Витебск твой

И оттого душе дороже

Двойной портрет любви живой

                                  (Шагал IV)

 

Ты без конца рисуешь детство

Любовь когда еще нежны

Для сердца давний дух весны

Неотклонимое наследство

                                (Шагал IX)

 

Скажи Шагал как странно выражает

Картина все о чем молчит она

Изображенье ли изображает

Оно ли не цветок среди зерна

Ты властен вещь наречь без всякой вещи

Твои глаза вместят любой предмет

И солнце на плече твоем трепещет

И так же ярко блещет черный цвет

                  (Перевод Е. Витковского)

Марк Шагал дружил со многими творцами еврейской культуры, знал и читал в оригинале на идише книги поэзии и многие из них иллюстрировал, передавая по-своему, по-шагаловски, неповторимый дух жизни древнего народа, как он сам говорил, "наш еврейский мир". Мечтая о том, чтобы "еврейская поэзия, еврейская литература приобщилась к другим видам искусства, к живописи, а это сделало бы ее богаче, духовнее, интересней по стилю", сам Шагал сделал многое для осуществления своей мечты.

Он благоговейно относился к великому Хаиму Бялику, посвятил ему статью "С Бяликом в Израиле".

В 1922 г. в Киеве вышла на идише книга "Tristia" ("Скорбные песни"). На обложке - имена двух авторов, художника и поэта: Давид Гольдштейн и Марк Шагал.

В 1944 г. в Нью-Йорке прошел общий творческий вечер Марка Шагала и поэта Ицика Фефера, на котором художник произнес теплую речь и о творчестве своего друга, и о судьбах еврейской культуры.

Многие поэты, и не только те, чьи книги он иллюстрировал, посвящали Шагалу стихи. Их много в книге "Ди велт фун Марк Шагал" ("Мир Марка Шагала"). И хотя они не всегда интересны с точки зрения поэтического мастерства, они говорят об отношении к Шагалу творцов еврейской поэзии.

Арон Вергилис после встреч с художником посвятил ему своеобразный триптих под общим названием "С Марком Шагалом в Сен-Поль-де-Вансе": стихотворения "У Средиземного моря", "Береза", "Романтическая история, услышанная из уст самого Шагала". В русских переводах Вильгельма Левика они довольно точно передают дух идишского текста-оригинала Арона Вергилиса о встречах и разговорах с Марком Шагалом в 1968 г.

Но как будто душа увидала,

В средиземную глядя волну,

Реку синюю Марка Шагала,

Нашу северную Двину.

 

И как будто бы море узнало

И хранит, как свиданья залог,

Город маленький Марка Шагала,

Витебск в Альпах, родной городок.

 

Ах, прощай, Средиземное море,

Надо камень иметь в груди,

Чтоб Сен-Поль-де-Ванс из предгорий

В Белоруссию не увезти.

 

Чтоб отсюда, где небо другое,

Где и речь, и запах другой,

Не забрать, как дитя дорогое,

Старика Шагала домой. (18)

В "Романтической истории" Арон Вергилис как бы пересказывает со слов Шагала, как художник чуть не стал "Комиссаром всех красок России", но и вдали от материнского дома "Вспоминал я Витебск родимый, / Те великие зиму и лето".

Еврейская поэзия на идише и ее создатели, конечно, были особенно близки Марку Шагалу. Ведь сам он не только писал стихи на идише, но и, издавая их хоть и мизерными тиражами в оригинале или в переводах (например, на французском), дополнял, расширял горизонты поэзии своими иллюстрациями.

Из русских поэтов уже другого поколения XX века, которых принято называть "шестидесятниками", с Шагалом связаны своими стихами, встречами, высказываниями Андрей Вознесенский, Роберт Рождественский, Евгений Евтушенко.

Вознесенский бывал в Сен-Поль-де-Вансе и принимал Шагала у себя в Переделкино, посвятил ему статьи, ставшее знаменитым стихотворение "Васильки Шагала". Приехав в Витебск в декабре 1986-го, он вместе со мной ставил в горкоме партии (это было в кабинете у первого секретаря А. И. Образова) вопрос о праздновании 100-летия художника и об увековечении его памяти, хотя даже его авторитетное слово на "власть имущих" впечатления не произвело. Вознесенский выступил в "Огоньке" с большой статьей "Гала Шагала", в которой использовал и материалы, которые я не мог опубликовать, в частности, не называя имени переводчика, мой перевод шагаловского стихотворения в прозе "К моему городу Витебску". (19)

Без лишней скромности хочу здесь сказать, что в те времена существовали в связи с именем Шагала две поэтические формулы: мои строки 70-х годов и Вознесенского, написанные в 80-х. Вот они:

Прошумело ливней немало,

но как будто в золе уголек,

в старом Витебске уголок -

одинокий домик Шагала.

 

Он бы не был так одинок,

если б, все прорвав карантины,

возвратились сюда картины,

освещая родной порог.

                                        (1970)

И четыре строки Вознесенского:

Если сердце не солгало,

то в каком-нибудь году

в Витебске в Музей Шагала

обязательно зайду. (20)

В эссе "Стихи голубого патриарха" Андрей Вознесенский опоэтизировал и самого художника, и его творчество: "Вряд ли кто из художников так в буквальном смысле был поэтом, как этот сын витебского селедочника. Безумные, василькового цвета избы, красные петухи, зеленые свиньи, загадочные саркастические козы - все увидено взглядом поэта. Не случайно его любил Аполлинер. В доме у Арагона я видел его автографы на титульных листах монографий с виньетками и фломастерными рисунками, обрамленные и повешенные на стену". (21)

В одной из надписей на своей книге Вознесенскому (стихи в переводе на французский) Шагал сделал пометку "Для поэта-друга" и тут же, как рассказывал мне Вознесенский, рядом нарисовал, не отрываясь от листа, музу, а она выпускает сердце, словно птицу, из ладони.

В 1973 г. после многолетнего перерыва Шагал прилетел в Москву. И тогда Андрей Вознесенский написал стихотворение, которое достойно венчает все, написанное им о художнике. Это "Васильки Шагала". Построенные на простом эпизоде - в гостиничном номере у Шагала стоят в банке васильки - стихи разворачиваются в одну земную и небесную метафору, в которой жизнь, творчество, история. И на ее фоне - биография Мастера, его поэтический портрет.

Милый, вот что вы действительно любите!

С Витебска ими раним и любим...

Родины разны, но небо едино.

Небом единым жив человек...

Как занесло васильковое семя

на Елисейские, на поля?

Как заплетали венок вы на темя

Гранд Опера, Гранд Опера!..

Кто целовал твое поле, Россия,

пока не выступят васильки?..

И концовка стихотворения, где вдруг на мгновение в памяти мелькнуло апухтинское "Да, васильки, васильки"... ("Много мелькало их в поле... Все васильки, васильки"... ) (22)

Выйдешь ли вечером - будто захварываешь,

во поле углические зрачки.

Ах, Марк Захарович, Марк Захарович,

все васильки, все васильки...

Андрей Вознесенский перевел с идиша (конечно, по подстрочнику) некоторые стихотворения Шагала. Их довольно часто цитируют, приписывая Шагалу, но таких строк в оригинале нет. И сам Вознесенский признается: "Я написал вариации на эти стихи". (23) Речь идет о стихотворениях "Высокие врата" и "Белые ступеньки". А строки, приписываемые Шагалу и часто повторяемые как шагаловские, особенно "Я жизнь провел в предощущеньи чуда" и "Отечество мое - в моей душе", принадлежат Вознесенскому, в оригинале их нет.

Шагал был чудотворцем. И сам каждый день творил чудеса. Об этом мы говорили с Андреем Вознесенским в Витебске в декабре 1986-го. Об этом вели разговор с Евгением Евтушенко 6 июня 1995 г., когда он приехал на Пушкинский праздник, но успел побывать и на выставке Пэна, и в шагаловских местах города. И каждый из них - большие русские поэты - высказывался о поэзии великого художника.

В наших разговорах с Евгением Евтушенко в Витебске и в его передаче по телевидению "Поэт в России больше, чем поэт" (23. 3. 96) - много о Шагале, его поэзии, которую Евтушенко знал по переводам Льва Беринского: "Марк Шагал был по природе своей поэтом. Он писал стихи... иногда очень удивительные, очень шагаловские".

Составляя поэтическую антологию "Строфы века", Евгений Евтушенко включил в том и стихи художников-поэтов. Так, на страницы антологии попало одно стихотворение Василия Кандинского. И ни одной строки Казимира Малевича и Марка Шагала, о чем сам составитель, как он мне сказал, очень сожалел. Но в оправдание сказал, что ни одного стихотворения Марка Шагала на русском языке у него не было, хотя вполне мог, сокрушался он, дать и переводы...

В тот день своего приезда в Витебск Евтушенко пересказал мне эпизод, который повторил и выступая на Пушкинском празднике, о том, что Шагал предлагал подарить свои картины родине и просил лишь, чтобы ему дали скромный домик в Витебске. Шагал подписал свой альбом Н. С. Хрущеву, но в подписи вместо "с любовью к нему" сделал многозначительную описку: "с любовью к небу". Евтушенко, вернувшись в Москву, передал альбом-монографию помощнику Хрущева В. Лебедеву, который полистал драгоценный дар и сказал: "Евреи, да еще и летают... Это нам не нужно". "Как жаль, - говорил мне Евтушенко, - что я тогда не забрал этот альбом".

Для витебского Музея Шагала Евтушенко прямо за моим письменным столом переписал стихотворение "Запасники" со строками:

Чем вас живопись та испугала,

Если прячут в подвалах Шагала?

В старом дневнике нашел запись за 22 ноября 1980 г. Москва, Центральный Дом литераторов. Вечер, посвященный 65-летию Константина Симонова. Я на нем выступал. А вел вечер председатель комиссии по литературному наследию Константина Михайловича Роберт Рождественский. Еще до начала вечера, после того, как он предложил мне выступить о моем "крестном отце", мы успели поговорить. Я сказал, что в Витебске знают его стихотворение "Шагал" (оно было напечатано в "Литературной газете" за месяц до нашей встречи - 15 октября 1980 г.) и благодарны ему. Спросил: откуда взял он некоторые детали - Замковая, Смоленская, Витьба; сказал, что лучше было бы не каланчу пожарную упомянуть, а старую ратушу - символ города. И еще раз повторил, что эти стихи нашли сердечный отклик у витеблян. Одно только повторение "Вы не из Витебска?" и концовка "И жалко, что я не из Витебска" уже для земляков Шагала дороже дорогого.

Рождественскому было приятно все это слушать в присутствии нескольких других именитых участников симоновского вечера и он сказал, что детали для стихотворения ему "дал" сам Шагал в разговоре при встрече во Франции, "дал" все названия, а пожарную каланчу подсказал Марк Фрадкин, который и Евгению Долматовскому для песни о Витебске тоже подсказал ("Эта площадь с каланчою, / Школьный двор под старым вязом. / Если я чего-то стою, / Значит, всем тебе обязан").

Константин Симонов уважительно относился к Казимиру Малевичу и Марку Шагалу. И, как записано в моем дневнике, 26 февраля 1975 г. мы об этом вели разговор в большом номере гостиницы "Минск", когда Симонов с женой Ларисой Алексеевной Жадовой приехал в белорусскую столицу на Всесоюзное писательское совещание.

Запись из дневника: "Разговор шел больше о живописи, чем о литературе. Лариса Алексеевна готовила монографию о поисках и новаторстве художников первых послереволюционных лет, и много места в ней занимал витебский период Казимира Малевича и Эль Лисицкого. И, конечно, на страницах работы возникал Марк Шагал...

Константин Михайлович говорил, что "надо старикам (так и называл их) вернуть добрые имена, славу, которую они, безусловно, выстрадали". Его интересовало, есть ли в витебском архиве документы о тех днях, экспонируются ли в местном музее картины, созданные в 20-е годы, и особенно спрашивал о Шагале: помнят ли его в городе, есть ли хоть одна работа в Витебске, который "он прославил на весь мир". Мне было стыдно, что на все его вопросы я отвечаю: нет... И только когда он попросил дать ему детали-названия старого шагаловского Витебска (ему нужно было для доработки повести "Софья Леонидовна"), я назвал ратушу, Замковую, Покровскую, Марковщину. Константин Михайлович слушал и даже записывал. Но к повести больше не вернулся и новых строк о Витебске так и не дописал, хотя собирался выступить в печати о Казимире Малевиче (замысел он осуществил в том же 1975-м) и о Марке Шагале, что сделать не успел.

А за доброе имя Шагала вступились и помогли вернуть художника на родину уже другие поэты - и все они в какой-то степени, кто больше, кто меньше, были его учениками. Их выступления, их стихи тоже сыграли свою роль...

Из моего Дневника Шагаловского года.

20 декабря 1986 г.

Это время шатало -

не смогло расшатать:

домик Марка Шагала

оживает опять.

6 февраля 1987 г. Появился "Огонек" с эссе Вознесенского "Гала Шагала". Послал телеграмму главному редактору Виталию Коротичу:

Коротичу - ура!

В глухие вечера

он на земле зажег

всесвитный огонек.

Как ярко засверкал

журнал

и в нем - Шагал!

6 апреля. В "Знамени" стихи Евгения Евтушенко "Запасники":

Чем вас живопись та испугала,

если прячут в подвалах Шагала?

Чем страшны для двухсот миллионов

Гончарова и Ларионов?

Что стрясется с державой, милейшие,

если людям покажут Малевича?

И устои Кремля исполинского

рухнут, если покажут Кандинского?..

24 июня. В "Литературке" стихи Луи Арагона в переводе с французского Евгения Витковского - "К 100-летию со дня рождения Марка Шагала".

Как хороши твои цвета

Художник горький дух миндальный

Любви живой любви печальной

Ты кистью служишь неспроста

Шесть стихотворений и гравюра Шагала к циклу стихов "Кто нарекает вещь, хотя молчит".

18 июня. Звонок из "Литературки". Р. Ю. Поспелов: мой перевод шагаловского письма-обращения к Витебску получил, подготовил, уже сдал, но не знает, как отнесется начальство...

1 сентября. Позвонил Поспелов сразу с утра. Рассказал, что была целая эпопея. Александр Борисович Чаковский будто бы даже ходил в ЦК. Сняли мой перевод шагаловского письма и перенесли в следующий номер на 9 сентября. Но кто-то по чьему-то указанию вчера вечером вытащил из того номера и вернул в завтрашний и - другого места уже не было (а письмо стояло на 8-й полосе) - поставили на полосу международной жизни, на 14-ю. И правильно - это и есть жизнь международная!..

2 сентября. Первое утро новой шагаловской волны. С утра - радио и телевидение о выставке. Возле вокзала в отделе доставки мне дали свеженькую "Литературную газету". Бежал на студию, переполненный радостью. Господи, такого я не чувствовал даже когда выходили мои книги... Под врезкой "От переводчика" - г. Витебск. А на полосе крупно: "Марк Шагал: моему родному Витебску". В вечерних московских известиях - уже цитаты из письма. Звонил в Переделкино. Зоя Богуславская: "Поздравляю с публикацией, ее сегодня разбирали на цитаты, мы с Андреем читали Валентине Григорьевне". Столько лет назад я перевел это письмо, это стихотворение в прозе и лишь теперь оно напечатано...

3 сентября. Зоя: "Все сидят у нас за столом. Валентина Григорьевна очень устала. Это Давид. Что ей передать? Большой привет из Витебска? Она обнимает и целует вас, благодарит за все, что вы делаете, мы ей рассказывали. И передает привет Витебску!"

Андрей: "Все было прекрасно. Приедешь - расскажу подробно".

4 сентября. В вагоне мчащегося на Москву поезда вспомнил мои давние неопубликованные строки:

Домик Шагала -

небесное семя

время шатало,

как землетрясенье.

 

Не расшатало

силой бесовской

домик Шагала

на старой Покровской.

21 ноября. Порадовал меня вчерашний номер "Литературной России". Еженедельник вдруг напечатал почти полосу стихов Шагала в переводе Льва Беринского с идиша и со вступительной врезкой Андрея Туркова: "И читая стихи Шагала, испытываешь такое чувство, будто стоишь возле скромного родничка, из неслышных струй которого потом образуется мощная, полноводная река". Газета сообщает, что предполагается к выпуску в издательстве "Современник" книга стихов Марка Шагала. На полосе четыре больших стихотворения.

11 января 1988 г. В книжном магазине "Светоч" выступал Бородулин. Рассказал о поездке во Францию и прочел стихотворение, посвященное Шагалу. "Стихи о Шагале я тебе завтра отдам, может, переведешь. Запиши в свой дневник, что только две страны не отметили юбилей Шагала - это Чили и Беларусь"...

23 января. Перевел два фрагмента из двух стихотворений славных народных белорусских поэтов Пимена Панченки, который много лет назад дал мне рекомендацию в Союз писателей, и Рыгора Бородулина, с которым меня связывают десятилетия дружбы. Первое опубликовано прошлой зимой (Лiтаратура i мастацтва, 27. 2. 87) в юбилейном шагаловском году под улюлюканье недоброжелателей ("И ты, Пимен, туда же, к евреям!.."), а второе Рыгор оставил мне на прошлой неделе после выступлений в Витебске - пока его еще никто не собирается печатать.

Оба стихотворения - верлибры. Пимен Панченко так его и назвал "Исторический верлибр (почти сказка)". С иронией по отношению к власть имущим говорит он о судьбах Нади Ходасевич, Адама Мицкевича, Марка Шагала. Вот только один фрагмент:

Перед смертью

Захотел Шагал подарить

Родному Витебску

Несколько десятков своих картин.

Местные руководители

При активной поддержке

Союза художников Беларуси

Сказали:

"Нам не нужны модернисты".

Шагал обиделся и умер...

А Витебск потерял

Миллионы туристов...

А вот перевод фрагмента бородулинского верлибра:

Для французов Беларусь аукается с Шагалом.

И повсюду на паспортах полотен маэстро

помечен древнебелорусский город,

который дал его миру искусства - Витебск.

Знаменитый "Двойной портрет", будто бы космонавт,

Шагал парит с Беллой, а внизу Витебск.

Двина течет, как Полота в "Слове о походе Игоревом".

Сорок третий год. Беженцы, как во времена Батыя,

женщина с раскрепощенными рыжими волосами

пылает, как свечка, в преисподней,

высвечивая пути страданий, страхов, жертв.

Шагал - сам беженец с земли на небеса,

Витебск носил в себе, чтоб никто не выкрал,

Витебск со всей его людностью, живностью.

Рыгор Бородулин - участник Шагаловских дней. Он перевел многие стихи Мастера. Благодаря ему в Минске они вышли на двух языках - русском в переводах Льва Беринского и моих и белорусском в переводах Рыгора Бородулина. (24) Эту малую сувенирную книжку, любовно изданную, с цветными репродукциями Шагала открывает эссе Бородулина "Поэт".

В "Шагаловском сборнике" (Витебск, 1996) - переводы Бородулина, стихи, посвященные Шагалу ("Возвращение снов", "К портрету Марка Шагала"), выступление на открытии Первых Шагаловских дней и тонкое поэтичное и философское эссе "Постоялец небес": "Марк Шагал, как и великие художники Возрождения - поэт. Слово идет в небо к Богу, потому что само слово от Бога... Постоялец небес Марк Шагал снова объединил разлученные веками звук и цвет, объединил двухкрыло, по-ангельски". (25)

Благодаря гению художника образы его картин и образ самого города Витебска вошли в мировую литературу, в поэзию XX столетия. Его знал и любил, писал о нем в 1967 г., кажется, чуть ли не первым в советской печати Илья Эренбург: "Шагал - поэт или, если точнее определить, сказочник, Андерсен живописи. Шагал показывает людей Витебска. Может быть, пришло время показать работы витебчанина М. З. Шагала не только французам или японцам, но также его землякам? Ведь все созданное им неразрывно связано с любимым им Витебском". (26)

В романе Вениамина Каверина "Перед зеркалом" целый эпизод связан с Шагалом, когда старый художник Корн рассказывает героине Лизе Тураевой, как поссорились Малевич и Шагал. (27)

Виктор Шкловский: "Ты чувствуешь себя связанной с культурой, знаешь, что у тебя хороший вкус, а я люблю вещи другого вкуса. Люблю Марка Шагала...

Краски своего костюма и свой местечковый романтизм он переносит на картины.

Он и в картинах не европеец, а витебец...

Он родился в Витебске, маленьком провинциальном городишке.

Позже, во время революции, напух Витебск, в нем была большая художественная школа. В то время часто напухал то один, то другой город: то Киев, то Феодосия, то Тифлис, раз даже одно село на Волге - Марксштадт - напухло философской академией.

Так вот, витебские мальчишки все рисуют, как Шагал, и это ему в похвалу, он сумел быть в Париже и Питере витебцем"... (28)

Много лет назад я очень обрадовался, когда в путевых очерках любимого мной Константина Паустовского прочел: "Давно, еще в детстве, мне почему-то очень хотелось попасть в Витебск. Я знал, что в этом городе останавливался Наполеон и что в маленьком местечке под Витебском жил Шагал. Во время моей юности этот художник прогремел по всей Европе своими картинами из жизни давно уже исчезнувшего затхлого "гетто". Об этом художнике много говорили и спорили взрослые". (29) 100-летний юбилей художника вдохновил на стихотворные строки многих поэтов разных возрастов и национальностей. Такие публикации появлялись в газетах, журналах, в сборниках.

Свое первое стихотворение о Шагале я написал, как это видно из старой записной книжки, 13 мая 1968 г. А в мою книжку "Станция тревоги и любви" оно вошло в 1972-м. (30) отворение я назвал "Шагал". Оно ни у редактора, ни у цензора в те далекие времена не вызвало никаких возражений. Почему я его написал? Очевидно, тогда (или чуть раньше) старый библиотекарь и книголюб Марк Ефимович Брукаш привел меня к дому на улице Дзержинского, дому, в котором жили Раиса и Зяма Мейтины, сказал, что тут жили родные Шагала и он сам...

Стихи и письмо по совету Брукаша я послал Марку Захаровичу. Послал, как на деревню дедушке. В квитанции отделения связи есть адрес и дата отправления: "Франция, Париж, Шагалу. 10. 11. 81". Думаю, что до адресата мое послание не дошло.

Арону Вергилису, когда он летел во Францию, я передал фотографии старого Витебска и дома на улице Дзержинского. По словам Вергилиса, Шагал внимательно рассматривал снимки, а тот, на котором был его дом, долго вертел в руках и сказал, что это тот дом, но он, видно, так много раз перестраивался, что он узнает его с трудом. Так мне рассказывал Арон Вергилис.

А Брукаш перевел мои стихи на идиш - и они были опубликованы в польской идишской газете вместе с его статьей обо мне.

В записной книжке есть строфа, которая завершала стихотворение, но в печатный вариант я ее не включил, потому что она как бы разрушала композиционное построение стихотворения:

Внизу земли надежный щит.

И где-то рядом с нами

над миром Марк Шагал летит

межзвездными путями.

Там же, в старой записной, есть и еще одно стихотворение, написанное 26 мая 1968-го, "Ты - художник первородный". О Шагале годы спустя я писал много, переводил его стихи с идиша прямо с оригинала, все это собрано в рукописи "Мой Шагал, или Полет любви".

Верю, что когда-нибудь и мои стихи, мои эссе о Шагале вместе с "Дневником Шагаловского года" станут книгой, которая будет хоть и маленькой частицей в том огромном томе, который я бы так и назвал "Марк Шагал и поэзия XX века".

И, может, вместе со всеми авторами этого уникального тома - русскими, белорусскими, французскими, еврейскими поэтами нашего уходящего столетия - я повторю мои давние строки, как своеобразный девиз и символ:

И был мой звездный час

средь яростных светил.

И сам Шагал, лучась,

меня благословил.

 

1. Разные роли Марка Шагала. Из воспоминаний Александра Ромма. Вступление, публикация и примечания Александры Шатских // Независимая газета. 1992. 30 декабря. С. 5.

2. Шагал М. Моя жизнь. М., 1994. С. 94.

3. Маяковский В. Что делает Берлин. Полное собрание сочинений. Т. 12. М., 1959. С. 463.

4. Шагал М. Моя жизнь. С. 155.

5. Апчинская Н. В. Марк Шагал. Графика. М., 1990. С. 169.

6. Хлебников В. Творения. М., 1986. С. 53.

7. Ахматова А. Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1990. С. 230.

8. Там же. Т. 1. С. 255-256.

9. Шагал М. Моя жизнь. С. 113.

10. Там же. С. 109.

11. Сандрар Блэз. По всему миру и вглубь мира. М., 1974. С. 26.

12. Там же. С. 63.

13. Там же. С. 60-61.

14. Шагал М. Моя жизнь. С. 110.

15. Элюар Поль. Стихи. Перевод М. Н. Ваксмахера. М., 1971. С. 391-392.

16. Там же. С. 256.

17. Литературная газета. 1987. 24 июня.

18. Вергилис А. Избранное. М., 1978. С. 285-290.

19. Огонек. 1987. № 4.

20. Вознесенский А. Ров. М., 1987. С. 164.

21. Год за годом. Литературный ежегодник. М., 1986. С. 238-240.

22. Апухтин А. Н. Стихотворения. Л., 1961. С. 239-240.

23. Вознесенский А. Ров. С. 172.

24. Шагал М. Паэзiя. Мн., 1989.

25. Барадулiн Р. Пастаялец нябёса? // Шагаловский сборник. Витебск, 1996. С. 37.

26. Эренбург И. О Марке Шагале // Декоративное искусство. 1967. № 12. С. 33-37. См. также письмо Шагала Эренбургу: Встречи с прошлым. 5. М., 1984. С. 343-344.

27. Каверин В. Избранные произведения в двух томах. М., 1977. С. 210-212.

28. Шкловский В. ZOO или Письма не о любви // Жили-были. М., 1964. С. 190-191.

29. Паустовский К. Ветер скорости (Из путевого дневника). Собрание сочинений. Т. 8. М., 1970. С. 260-261.

30. Симанович Д. Станция тревоги и любви. Мн., 1972. С. 73-74.

 

Шагаловский сборник. Вып. 3. Материалы X -X IV Шагаловских чтений в Витебске (2000-2004). Минск: Рифтур, 2008. С. 67-79.

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva