Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Евгения Кичина. О некоторых аспектах творческого наследия Витебской художественной школы



Евгения Кичина. О некоторых аспектах творческого

наследия Витебской художественной школы

 

Трепетная душа Шагала витает над нами. Но сегодня она не сжимается от свинцовой пелены непонимания, отчуждения и злобных наветов, по сравнению с которыми «Капричос» Гойи могут показаться шаловливыми картинками. Однако ни одному компьютеру не счесть безвозвратных потерь отечественной культуры и особенно - утрат Витебска - колыбели шагаловского дара под этим «заботливым», свинцовым покровом, многократно отягощенным провинциальным угодничеством и подобострастием прелатов мракобесия, невежества, неисповедимого хамства.

Если исключить трагедию II мировой войны, испепелившей Витебск на 93%, ему едва ли найдется двойник, которому бы так сопутствовали в наш скорбный век удачи, предпосылки и воистину дивные шансы развития его художественной культуры, но который, волею злого рока, оставался и остается на запасном пути этого развития.

Один лишь живописный ландшафт города, изысканно оправленный архитектоникой соборно-дворцовых ансамблей, самой природой был предназначен для пира художников. Лебяжьим облаком простирался этот изыск над сонмом улочек, проулков, особняков, лачуг и заборов среди извивов задумчиво петляющей Витьбы и величаво-державной Двины - работящей, судоходной прежде реки.

Город рождал, творил и пленял художников, своих и залетных. И каждый из них создавал свою оду о нем, отыскивая точнейший штрих живописной гармонии, образного совершенства.

Особенно приметны в этом отношении 90-е гг. прошлого века, пленившие двух художников, разных рангов и судеб.

В апреле-мае 1892 года проездом в имении Малое Койтово, которое новый владелец окрестил вскоре Здравнёвом, состоится первое знакомство с Витебском Ильи Ефимовича Репина. О своих восторгах городом и его окрестностями он тотчас сообщает друзьям и безотлагательно берет под защиту губернский центр, вызвавший недовольство Т. Л. Толстой. «За что это Вы так на Витебск осерчали - уж и существовать-то ему не нужно? А это прекрасный городок, на Толедо похож. Малое Койтово от Витебска в 12-ти верстах». Спустя два месяца: «А я здесь в «Здравнёве» (так называется местечко, принадлежащее теперь мне)». Прибежище репинского отдохновения определилось позднее термином «Здравнёвских сезонов» художника. Это не только оригинальная глава творческой биографии мастера, но и один из многогранных аспектов истории края, попытки возрождения которого могут быть зачтены в актив областного краеведческого музея.

На рубеже 1880-90-х гг. прослеживается и знакомство с Витебском Юрия Моисеевича Пена (Пэна). После окончания Петербургской Академии художеств в 1886 году, он странствует по городам и весям Северо-Западного края в поисках постоянной пристани. Спустя десять лет, он бесповоротно обретет ее в Витебске. К этому времени уже сложилось его профессиональное и педагогическое мастерство, а мягкая, доброжелательная ироничность, обаяние и самозабвенная преданность искусству снискали Пену уважение старожилов и юнцов.

Основанная Ю. М. Пеном школа-студия (1896) стала средоточием провинциальных дарований, чья бедность, бесправие и отсутствие предварительной подготовки не допускали и мысли о высшем художественном заведении. Ведь и самому мэтру, уроженцу бедной многодетной семьи литовской провинции, лишь в зрелом возрасте довелось войти под сумрачные своды Петербургской Академии. Юрий Моисеевич отдает детям неимущим весь пыл нерастраченной нежности, словно бы вновь утоляя жажду знаний заброшенного своего детства и юности, своих запоздалых университетов. И обретают птенцы крылья, и тайны иных горизонтов...

Справедливости ради, напомним, что и в самых блистательных столицах искусства не забывали былые воспитанники «крестного отца» и кумира с улицы Гоголя №1, адресуя ему тепло сердец и безмерную благодарность. Заметим также, что студия Пена имела отнюдь не узко спорадический, келейный характер, как полагают иные авторы. Наряду с витеблянами, учились в ней представители других городов и селений, притом - разных национальностей, что также непристойно искажалось из конъюнктурных соображений дипломированных авторов.

Постоянной была связь студии с общественной и художественной жизнью Москвы и Петербурга. Так, среди документов личного архива художника - Обращение комитета I Всероссийского съезда по образованию женщин от 20 ноября 1913 года: «Господину директору художественной школы г-на Пена». Документ излагает просьбу участия представителей студии в работе съезда в качестве докладчиков и экспонентов учебно-воспитательной выставки, организуемой под эгидой Российской Лиги равноправия женщин. Столь же разнообразны мотивы переписки с Пеном Отделений Еврейского общества поощрения художеств обеих столиц империи - приглашения на выставки, конкурсные программы, благотворительные мероприятия. Среди материалов этого ряда - документ новейшего времени от 14/VI-1918 года, уже Петроградского отделения общества поощрения художеств. Он содержит приглашение Ю. М. Пена на выставку и просьбу об адресах М. З. Шагала и А. М. Бразера, пребывающих в Витебске, а также - об адресах провинциальных художников, с целью привлечения их на ту же выставку. Множество благодарственных писем различных витебских организаций Пену также свидетельствует, что его участие в общественной жизни города отнюдь не ограничивалось выставочной деятельностью. К примеру, документ от 3 января 1900 года запечатлел глубокую признательность комитета общества пособия учащимся г. Витебска за переданную Ю. М. Пеном картину, розыгрыш которой пополнил скудный бюджет общества пособия.

Несомненно, что лишь благодаря горячей пропаганде искусства, которой жила студия и ее педагог-предтеча, стала возможной сама идея массового художественного образования, воплощенная после Октября губуполномоченным по делам искусств М. З. Шагалом. Организованная им в ноябре 1918 года Народная художественная школа отметила свое официальное открытие 28 января 1919 года. В последующие годы название и статус школы неоднократно менялся, но творческий порыв педагогов и учащихся «первого призыва» был воистину ее звездным часом. Наряду с Шагалом и Пеном, школа явила плеяду педагогов и учеников, вошедших в историю искусства: М. Добужинский, Л. Лисицкий, К. Малевич, В. Ермолаева, Н. Коган, К. Богуславская, И. Пуни, А. Ромм, А. Бразер, Я. Тильберг, С. Юдовин, Д. Якерсон, Н. Суетин, И. Чашник, Л. Юдин, Л. Хидекель.

Город этой поры стал подлинной лабораторией художников-новаторов разных дарований, направлений и группировок, стремившихся не только утвердить свой творческий метод в педагогике, но и безотлагательно преобразить город, окружающую среду средствами нового, революционного искусства. И Витебск воистину был отмечен редким многообразием агитационно-массовых средств. Сатирические окна ВитРоста, световая газета, художественные выставки, студенческие диспуты, спектакли и концерты, музейное строительство, совмещенное с охраной памятников искусства и старины, живописный убор праздников и демонстраций, статуи свода монументальной пропаганды эпохи - далеко не полный перечень этой деятельности. Кстати, «товарищем Председателя художественной комиссии по украшению г. Витебска к Октябрьским празднествам» был утвержден Ю. М. Пен, о чем свидетельствует его удостоверение от 14 октября 1918 года с автографом уполномоченного по делам искусств Марка Шагала.

Известные кадры документальной ленты об Октябрьской годовщине в Витебске и мотивы иллюстраций известных художественных собраний и каталогов дополняют ныне практически забытые, ставшие достоянием Витебского областного краеведческого музея, эскизы оформления Д. А. Якерсона, завизированные к исполнению в соответствующем масштабе автографами М. Шагала и С. Юдовина. Эти аспекты позволяют воочию реконструировать умиротворенный некогда город, объятый пламенеющим зовом панно и плаката, зовом шагаловских трубачей и устремленных в небеса всадников.

Позднее эти мотивы сменят супрематические росписи К. Малевича, Л. Лисицкого и их сподвижников группы «УНОВИС», созданной Малевичем в 1920 году в Витебске. Изданные им в Витебске труды «О новых системах в искусстве», «От Сезанна до супрематизма», «Супрематизм» и др. (1920-1922) способствовали обширной известности автора и его творческой концепции. Возникают филиалы «УНОВИСа» в Петрограде, Смоленске, Самаре, Перми и др. центрах художественной культуры. Общеизвестно, что со времени первых публикаций, творческий потенциал этих работ воплотился в самых разнообразных сферах созидательной деятельности - от утилитарно-прикладного мира до дерзновенных полетов в космос. Однако в нашем обществе многое из возможного освоения реализовалось с отсрочкой в десятилетия, как и выуженные из преисподней триумфальные выставки непонятых, отверженных и затравленных мастеров искусств.

С отъездом же из Витебска ведущих деятелей «левого фронта искусства» (1920-23) родник творческих поисков и озарений местной художественной школы постигла всеобщая участь новаторов огромной страны. Ее дальнейшая деятельность регламентировалась четкими рамками соцреализма. В значительно измененном составе ее педагогов Ю. М. Пен по-прежнему ведет живописную мастерскую, работает над неисчерпаемой галереей портретов обожаемых сограждан, участвует в обширной выставочной деятельности города, республики, страны.

27 марта 1927 года II съездом Советов Витебской области Юрий Моисеевич был удостоен звания заслуженного художника Витебщины. Местная газета «Заря Запада» от 29/III-27 (№ 71) посвятила этому событию обстоятельный очерк. «Единогласно съездом Советов Витебской области принимается постановление присвоить художнику Ю. М. Пену звание заслуженного художника Витебщины. И надо было видеть то единодушное, теплое, чисто весеннее дыхание радости, гордости, которое ощущалось во время чествования художника, чтобы понять, что такое Октябрь». «Пен - художник-историк, художник-этнограф старого еврейского гетто. Невыразимо далеки десятки его произведений от Октября. Но это - кусочек культуры, огромного культурного здания, которое закладывает ныне все население Белоруссии: и белорусы, и евреи, и поляки, и русские, - и потому они дороги рабочим и крестьянам, - дороги хозяину Витебщины - 2-му съезду Советов".

Не комментируя суть и слог этой публикации, заметим, что в жизни художника все было весьма проблемнее, нежели в очерке. Юрия Моисеевича крайне коробила суета неисчислимых многомесячных заседаний, прошений и резолюций Союза работников искусства по поводу предстоящего чествования и безрезультатных попыток улучшения его бытовых условий. Изводил поиск утраченных на выставках работ, о чем свидетельствуют официальные документы и переписка с друзьями. Письма Пена - животворный родник нравственной чистоты и духовности человека, без колебаний принявшего рождение нового мира, неустанным трудом приближавшего его прекрасное далеко. Но когда вполне очевидное облекалось вдруг обоймой непробиваемой бумажной ли, словесной ли брони, становясь неведомым, непонятым и чуждым, - почтенный художник оказывался в тупике. Спасал лишь труд и целительная самоирония, выставочные хлопоты и тепло друзей - учеников и коллег, разлетевшихся по белу свету. Знаменательно, что и в самые неконтактные для переписки времена не ослабевал интерес мэтра и его воспитанников друг к другу.

События империалистической и гражданской войны с затянувшейся голодухой, как и «великие переломы» последующих десятилетий лишь обостряли это внимание и озабоченность. Из только что освобожденной от колчаковцев Уфы неизвестный нам корреспондент Королев пишет 4/I-1919 года «многоуважаемому Юрию Моисеевичу»: «Шлю это письмо через военнопленных и надеюсь на их честность. Думаю, что Вы его получите... Но вот как Вы живете? Мне, право, иногда кажется, что в живых Вас не застану и представить себе не могу всего ужаса, который Вы испытываете, но теперь, по всей вероятности, к Вам прибудет хлеб, несмотря на все желания господ колчаковцев уничтожить все и вся... Привет от всех домашних. Будьте здоровы, Ваш Королев».

«Дорогой Юрий Моисеевич, как живете, поживаете? Я солдат в Русском Амбулансе во Франции и пишу с фронта.

Как и что живете - делаете. Как наши друзья - Лисицкий, Любаков, Мозель, Меклер и Шагал живут. Ради Бога, ответьте. Буду так рад узнать что<-нибудь> про всех.

Я здоров, но надоело все - одно безобразие, притом холодно душе. Хотелось бы чтоб кончилось.

Работаете ли Вы и что делаете. Напишите.

Ваш Цадкин» (16/ХI-1916).

А вот и коллективный автограф группы корреспондентов из Парижа от 4 мая 1926 года: «Пенка, ой Пенка, ой Юлие!

Единственный человек, которого мне здесь не достает - это - Вы. Ваш Авром-Хаим».

«Дорогой Юрий Моисеевич! помните ли, слышите ли? Сидим с «Авром-Хаимом» и вспоминаем Витьбу, Витебск, витеблянок (о, какие были очаровательные!), витеблян (о, какие были...), витебское - склоняем во всех падежах и родах, - и, конечно, Вас...»

В этом же ряду и одно из последних писем М. З. Шагала от 7 января 1937 года. Я привожу его в связи с несказанным желанием поделиться удавшейся реконструкцией утраченных фрагментов фраз.

«Дорогой Юрий Моисеевич, как Вы живете? Уж давно от Вас слова не имел. Правда, я и сам не писал. Вы мне платите тем же. Я так интересуюсь знать: что с Вами, со здоровьем Вашим, как работаете и как поживает мой любимый город. Я бы, конечно, теперь не узнал его. И м(ожет) б(ыть) моя Покровская улица уже изменилась, и как поживают мои домики, в которых я детство провел и которые мы вместе с Вами когда-то писали.

Как был бы я счастлив к моим (увы) 50-ти годам, которые скоро уже исполнятся в середине этого года, - хоть часок присесть с Вами на крылечке писать этюд. Обязательно напишите. Когда помру - помяните. Жду от Вас письмо. Напишу тогда больше. Обещаю Вам.

Преданный Марк Шагал».

Среди множества интереснейших корреспонденции Ю. М. Пену - удивительно эмоциональные, исполненные глубокого уважения, внимания и деятельной помощи письма его ученицы Елены Аркадьевны Кабищер-Якерсон, супруги скульптора Д. А. Якерсона. С начала 1930-х гг. они проживают в Москве.

Особенно оживилась эта переписка в период выставочных хлопот в столице республики и в Москве. Юрий Моисеевич просит Якерсонов выяснить возможные масштабы московской экспозиции, приводит огромный перечень известных друзьям работ для выставки «Народов СССР» - 27 года, советуется, размышляет, вдохновляясь, иронизируя, сомневаясь в результативности предстоящего.

В каждом из посланий Пена сердечные приветы друзьям, коллегам, ученикам: Ромму, Фальку, Зевину, Бескину, Байтину, Тугендхольду, Мальцину, их родным и близким; благожелательные, не без иронии, отзывы об успехах Мальцина в театре Мейерхольда в период гастрольной поездки в Берлин. Неоднократно упоминает Юрий Моисеевич в переписке о Шагале.

«Вот мой бывший ученик М. Шагал получил в Париже орден Почетного легиона и хочет со мной поменяться: взять Витебск и отдать мне Париж. Что Вы думаете? Стоит поменяться с ним?»

«В журнале «дер Штерн», который выходит в Минске, помещена статья Шагала обо мне с рисунками и с моим портретом, спасибо, что не забывает» (15/IV-27).

Письма Пена - свидетельства не только его творческой и выставочной деятельности, житейских неурядиц и передряг, они открывают и сложный внутренний мир художника, совместивший изысканный юмор, утонченную иронию с неотразимой, непонятной, безысходной тоской. «...Я стал как будто суеверным и настроение смешано с каким-то недугом, и сам не могу себе объяснить толком, почему это так?»

Реконструируя былое, мы познаем, как на фоне триумфально-афористичной эйфории политизированного общества все отчетливей проступали контуры двуликого Януса. И когда на рубеже 1920-30 гг. забрезжили предпосылки выставки работ Ю. М. Пена за рубежом, за ней последовала длительная, изматывающая переписка с Главискусством и БелОКСОМ.

«Вот у меня, кажется, все хорошо. Предвидится заграничная поездка, встречи с друзьями, воздушные поцелуи из Москвы, может быть, Акале [невеста, евр. - Е.К.], мало ли чего еще. И все-таки, после всех отдельных приятностей, на душе не то, что должно быть».

«...Может быть, это вытекает от общего недомогания, от многих недочетов в обиходе жизни, но факт в том, что нет искренней радости или искреннего удовольствия. Нет будущего.

Извините, мой милый друг, за мрачные мысли, я просто обнаружил перед Вами внутренний мир мой. Единственное утешение - это моя работа, которая не всегда удовлетворяет, т.к. чересчур большое расстояние от меня до Рембрандта и других, между прочим, не на высоте, по мнению наших карликов настоящего времени. Ну черт с ними». И дальше: «От Шагала получил письмо - он тоже советует ехать и просит захватить с собой его работы, которые я спас из рук вандалов».

Вероятнее всего, поездка не состоялась, и работы Шагала оставались у Пена, о чем свидетельствуют строки из письма Марка Захаровича П. Д. Эттингеру (август 1937 г.; публикация А. С. Шатских):

«...Счастливы будут когда-нибудь будущие Шагалы, когда столицей живописи, м. б., станет Москва, а не Париж. Их жизнь тогда не будет расколота на две части.

Кстати: передайте, м. б., для тех, кого это интересует: в Витебске умер мой престарелый учитель, художник Пен; у него хранились мои неск. штук работ (живопись, акв., рисунки и мн. пр., портрет Пена моей работы). Пусть возьмет музей, что ли, если хотят».

Следы этих работ нами не обнаружены. Творческое же наследие Юрия Моисеевича, после его зверского убийства в ночь не 1-е марта 1937 года, было позднее представлено организованной в июне 1939 года Картинной галереей им. Ю. М. Пена.

Читая газеты предвоенных лет, сознаешь, как высоко ценили витебляне этот оазис искусства, как горячо поклонялись ему. Потом была война... Частично выхваченные из-под бомбежек работы галереи Пена были под июльскими ливнями, зноем и бомбами доставлены в Саратов. Из реэвакуации, волею прискорбных судеб, они оказались в Минске, где коллектив будущего ГХМ БССР приютил чудом холсты и графику былой Витебской галереи. Спустя десятилетия, в 1960 году, когда в областном краеведческом музее создавался отдел изоискусства, ГХМ БССР в числе живописных работ разных мастеров передал крошечную толику вещей прежней галереи Пена. Несмотря на скромные габариты нового отдела музея, он вел обширную пропаганду искусства. Но и эта пульсирующая струйка духовности оборвалась последовавшей реконструкцией музейных помещений. Еще одно десятилетие напрасных надежд духовного возрождения кануло в Лету.

Огромный наш город индустрии, студенчества, ветеранов, давно перешагнувший пределы довоенного, не может превозмочь привычной инерции безмятежного бытия. И множатся в нем поколения, не переступавшие музейного порога, не приникавшие к истокам отчего края, его духовной, нравственной, живописной культуры, известной всему цивилизованному миру.

Вероятно, не только подвижничество довоенного директора галереи Ю. М. Пена Л. И. Эстриной, но и само Провидение простерло свой защитный полог над работами витебского мэтра. И среди них - портрет самого неугомонного его ученика - Марка Шагала. Юрий Моисеевич изумительно воплотил характер утонченного эстета с лукаво блуждающим взглядом волшебника, «Андерсена в живописи», уже вдохнувшего аромат художественных салонов Парижа, но неизменно влюбленного в город зоревой своей юности, таинственную Двину-красавицу и в музыку кочующих скрипачей-мечтателей, озаряющих зыбким светом надежды лачуги бедноты в дни свадебных обрядов.

Само Провидение сберегло и могилу Ю. М. Пена и домик Марка Шагала, здание Народной художественной школы на былой Бухарина, 10.

По крупицам собран музеем значительный документальный материал, эпистолярное наследие, авторские коллекции многих мастеров Витебской школы. Но многое утрачено безвозвратно, в том числе и работы М. Шагала, предложенные им через посредников музею. Ответное послание всемирно известному мэтру далее некоторых инстанций не пошло... Не сподобился он, бедный, нашего великосветского внимания.

Наступило, наконец, время осознания каждым здравомыслящим гражданином, что благодушное выжидание более благоприятных обстоятельств для становления культуры, музейного строительства, возврата и освоения творческого наследия края - смерти подобно. Временной предел уже позади.

Мы полагаем, что Министерство культуры республики должно безотлагательно разрешить затянувшуюся проблему полного возврата областному краеведческому музею творческого наследия Ю. М. Пена, посвященного и завещанного им городу, который стал смыслом его жизни, его судьбой, высокой и трагичной, и нашим всеобщим укором.

Мы полагаем, что высокий Шагаловский форум присоединит свой голос к этой законной акции. Ведь трепетная душа Шагала всегда тянулась к своему первому учителю.

Когда же и мы станем чуть-чуть достойнее их неизменного подвижничества в искусстве и великой к своему городу любви?

 

Шагаловский сборник. Материалы I-V Шагаловских дней в Витебске (1991-1995). Витебск: издатель Н. А. Паньков, 1996. С. 149-159.

 

 

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva