Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Ольга Рубинчик. Шагал Анны Ахматовой



Ольга Рубинчик

Шагал Анны Ахматовой1

 

Творчество Шагала Ахматова любила с юности. Описывая в конце 1950-х - в 1960-е годы свои парижские впечатления 1910 - 1911 годов, она вспоминала: «Марк Шагал уже привез в Париж свой волшебный Витебск».2 В Париже указать на работы молодого художника Ахматовой мог Модильяни, в очерке о котором Шагал и упомянут. В этих поздних воспоминаниях сам образ Парижа отчасти виделся Ахматовой сквозь призму Шагала: «В это время ранние, легкие <...> аэропланы кружились над моей ржавой и кривоватой современницей (1889) - Эйфелевой башней»3; через несколько строк Ахматова упоминает о Шагале. Эйфелева башня - персонаж многих парижских работ художника. «Кривоватость» - свойство башни в этих работах, а не реальной постройки инженера Эйфеля.  

Когда с 1930-х годов в СССР картины Шагала перестали показывать на выставках, напоминать о нем могли прежние издания. В библиотеке третьего мужа Ахматовой - известного искусствоведа Николая Пунина, например, была монография  А. Эфроса и Я. Тугендхольда «Искусство Марка Шагала» (1918). Напоминали о художнике и его картины в частных собраниях. Так, в доме коллекционера Иосифа Рыбакова, с семьей которого Ахматова дружила в 1923-1924 годах, были «Вид из окна в Витебске» и «Розовые любовники»,4 а в собственном доме Ахматовой с 1946 года - «Зеленые любовники» (ок. 1913-1914).5 Картина принадлежала Пунину. По словам его внучки Анны Каминской, Пунин любил Шагала, хотя и не писал о нем. Нет сомнений, что Ахматова и Пунин говорили о художнике, по крайней мере, в связи с появлением его картины. В 1930-е - 1960-е годы сведения о Шагале Ахматова наверняка получала от Ильи Эренбурга, с которым общалась с 1924 года6 (ср. ее слова по поводу Модильяни: «В тридцатых годах мне много рассказывал о нем Эренбург»7). Эренбург был одним из немногих, кто в советскую эпоху продолжал бывать за границей, прежде всего, в любимом им Париже. Он дружил с Шагалом, периодически виделся с ним, посещал его выставки.8 В 1946 году Шагал подарил ему картину «Обнаженная на петухе» (1925), а в 1955-м писатель приобрел в Москве живописный автопортрет Шагала («Автопортрет перед мольбертом», или «Автопортрет с палитрой», 1914).9 Ахматова видела эти работы: в 1950-е - 1960-е годы она не раз бывала у Эренбурга в московской квартире и на подмосковной даче. Вероятно, Эренбург показывал Ахматовой послевоенные альбомы Шагала и книги с его иллюстрациями.10 О том, что Ахматова и Шагал соседствовали в сознании Эренбурга, говорит план  его седьмой, незавершенной книги «Люди, годы, жизнь», где главы о них были рядом.11

В 1942 году в разговоре с Лидией Чуковской Ахматова оценила как «замечательные, первоклассные» стихи поэтессы Рахили Баумволь, которые тогда переводила с идиша Елизавета Тараховская. На слова Чуковской, «что стихи - как-то родственны Квитко, так же материален мир и так же все наивно», Ахматова возразила: «Нет, не наивно, по-моему <...>, а с нарочитым примитивизмом. Этакий Шагал».12 

А в 1961 году Ахматова сравнила с Шагалом свои стихи. Она написала «Царскосельскую оду», посвященную городу, в котором до революции находилась летняя резиденция царей. В «Оде» были строки: «Город парков и зал, / Но тебя опишу я, / Как свой Витебск - Шагал». По мнению Р. Д. Тименчика, одним из толчков к актуализации памяти о Шагале, приведших к написанию «Оды», могло быть «совпадение шагаловской формулировки с тем, что неоднократно подчеркивала А. А. - из его интервью 1960 года она выписала фразу: "Стихотворение не решают написать. Оно пишется само"».13 «Другим толчком <...>, возможно, было соседство репродукции картины Шагала «Свеча» (Нью-Йорк, коллекция Матисса) с кратким рассказом о ранней А. А. в итальянской истории всемирной литературы».14 В числе подобных толчков можно назвать и сделанную Ахматовой в 1959 году конспективную выписку из книги французского философа Жака Маритена: среди великих модернистов, создателей «эзотерического искусства», Маритен называл Шагала.15 Вероятно, перечень «толчков» этим не ограничивается, но важнее отметить, что Ахматова не столько вспомнила о Шагале перед созданием «Оды», сколько вообще не забывала о нем.

Георгий Глекин, собеседник Ахматовой 1960-х годов, писал: «Очень высоко Анна Андреевна ставила искусство Марка Шагала, а затем - Фалька, Штеренберга, Тышлера».16 По свидетельству А. Г. Каминской, Ахматова «ценила Шагала как какую-то удивительную звезду, но повседневно им не увлекалась. Ценила в нем мудрость». А. Г. Каминская считает, что увлечение Ахматовой Шагалом - позднее, хотя не может сказать, были ли в доме заграничные альбомы Шагала, книги, - видимо, не было.   

На сегодняшний день ахматоведам неизвестны факты, подтверждающие, что Ахматова и Шагал были знакомы, хотя беглое их знакомство очень вероятно. Но есть свидетельства их позднего опосредованного контакта: «В Ленинграде ее навестила дочь Шагала <...> рассказывала ей о любви родителей к ее стихам».17 В 1963 году Ахматова сообщила одному из своих знакомых, «что у нее есть картина Шагала «Зеленые любовники» и что, когда в Ленинград приезжала дочь Шагала, она обмерила эту картину и сказала, что спросит у отца, когда он ее написал. Дочь Шагала оставила Анне Андреевне фотографию отца».18  «Потом спросила, что она может прислать ей из Парижа, какие духи, книги, лекарства... Нет, ничего не нужно, спасибо. Ну что-нибудь, что угодно, это никого не затруднит, будет только приятно. И тут Ахматова, вспомнив, что недавно обсуждалось, где достать Лёне [художнику Л. А. Зыкову, мужу А. Г. Каминской - О. Р.] пастель, попросила ее прислать. Через месяц кто-то, приехавший из Франции, передал ей, что Шагал спрашивает, какую именно пастель, раннюю ли, или, может быть, Ахматова имеет в виду какую-то определенную вещь. В Париж поплыло разъяснение, что речь идет о красках. Наконец в Москву приехала коробочка пастелей. История огорчила Ахматову, она в жизни ничего ни у кого не просила, к Шагалу относилась как к великому современнику и приговаривала удрученно: "Вот тебе и "опишу я, как свой Витебск - Шагал!"...»19  Несмотря на оттенок недоразумения, эта история еще раз демонстрирует связь имен Ахматовой и Шагала и доказывает, что эта связь была двусторонней.

  В «Царскосельской оде» идет речь об установке - создать стихи, подобные шагаловским картинам. Сравнение здесь - не по линии «нарочитого примитивизма», хотя (и это значимо) многое из описанного связано с детством Ахматовой.

 

ЦАРСКОСЕЛЬСКАЯ ОДА

Девятисотые годы

А в переулке забор дощатый...
Н. Г.

Настоящую оду
Нашептало... Постой,
Царскосельскую одурь
Прячу в ящик пустой,
В роковую шкатулку,
В кипарисный ларец,
А тому переулку
Наступает конец.
Здесь не Темник, не Шуя -
Город парков и зал,
Но тебя опишу я,
Как свой Витебск - Шагал.
Тут ходили по струнке,
Мчался рыжий рысак,
Тут еще до чугунки
Был знатнейший кабак.
Фонари на предметы
Лили матовый свет,
И придворной кареты
Промелькнул силуэт.
Так мне хочется, чтобы
Появиться могли
Голубые сугробы
С Петербургом вдали.
Здесь не древние клады,
А дощатый забор,
Интендантские склады
И извозчичий двор.
Шепелявя неловко
И с грехом пополам,
Молодая чертовка
Там гадает гостям.
Там солдатская шутка
Льется, желчь не тая...
Полосатая будка
И махорки струя.
Драли песнями глотку
И клялись попадьей,
Пили допоздна водку,
Заедали кутьей.
Ворон криком прославил
Этот призрачный мир...
А на розвальнях правил
Великан-кирасир.

 

Это классический вариант ахматовской «оглядки». Ср. с «Лотовой женой» (1924): «Не поздно, ты можешь еще посмотреть / На красные башни родного Содома, / На площадь, где пела, на двор, где пряла, / На окна пустые высокого дома, / Где милому мужу детей родила». К этому стихотворению Ахматова взяла эпиграф: «Жена же Лотова оглянулась позади его и стала соляным столпом» (Бытие, 19, 26). Для сравнения приведу верное, на мой взгляд, определение шагаловского мировидения: «Человек, движущийся вперед, с лицом, обращенным назад, - ключевой образ в искусстве Марка Шагала».20 Ахматова смотрит на то, что осталось от города, жестоко измененного временем. И глядя на Царское Село из 1961 года, она тем не менее поверх разрушений видит все, как если бы оно продолжало существовать. Эта особенность ее сознания, в котором прошлое не исчезало, а просвечивало сквозь настоящее, многократно описана. Нечто подобное было свойственно и Шагалу. Ахматова «представляла время неделимым, не расслаивающимся на пласты, не разламывающимся на эпохи», - пишет Анатолий Найман.21 Укажу на конкретные приметы этого в стихотворении.

Слово «ода» отсылает нас к царскоселам Державину и Пушкину, которым Ахматова наследовала (см. стихотворение «Наследница», 1959). Так, стихотворение содержит аллюзии на оду Державина «Развалины» (1797), посвященную опустевшему и полуразрушенному после смерти Екатерины II Царскому Селу. Ср. анафорические повторы указательных местоимений «здесь» и «тут» с многочисленными повторами этих слов у Державина. Например: «Здесь в полдень уходила в гроты, / Покоилась прохлада в тени: / А тут Амуры и Эроты / Уединялись с ней одни; / Тут был Эдем ея прелестный / Наполнен меж купин цветов, / Здесь тек под синий свод небесный / В купальню скрытый свод ручьев». В подтексте ахматовского стихотворения оказываются и последние строки державинской оды: «Но здесь ее уж ныне нет, / Померк красот волшебных свет, / Все тьмой покрылось, запустело; / Все в прах упало, помертвело; / От ужаса вся стынет кровь: / Лишь плачет сирая любовь».

Однако, по верному замечанию исследовательницы, Ахматова и полемизирует в «Царскосельской оде» с самим жанром оды, снижает его, уходя от парков и зал к низшим регистрам царскосельского существования.22 Она упоминает не только предшественников, но и старшего современника и учителя - Анненского, но и здесь происходит снижение: «тоска» Анненского и самой Ахматовой превращается в «одурь»,23 а заветный «ларец» - сборник его стихов - в «ящик пустой».

Подзаголовок «Девятисотые годы» (ранний вариант - «Девяностые годы») напоминает о том, что в Царском Селе прошла большая часть детства и юности Ахматовой. Есть здесь и 1910-е годы - время ее первого брака и возникновения акмеизма (провозглашенного в доме Гумилевых в Царском Селе), а главное имя в «Оде» - Николай Гумилев. Стихотворение помечено датой «3 августа 1961» - прошло ровно 40 лет со дня ареста Николая Степановича. Оканчиваясь такой датой, оно и начинается с Гумилева, с эпиграфа из «Заблудившегося трамвая» (1920) - стихотворения, которое Ахматова считала у него одним из главных, визионерским. Одна из тем «Заблудившегося трамвая» - царскосельская, и открывается она как раз приведенными Ахматовой словами: «А в переулке забор дощатый, / Дом в три окна и серый газон». Ср.: «А тому переулку / Наступает конец».

Воспоминания Ахматовой о Царском Селе, отраженные в ее автобиографической прозе, прежде всего в заметке «Дом Шухардиной» (1959), могут служить комментарием к «Царскосельской оде»: «Этому дому было сто лет в 90-х годах XIX века, и он принадлежал купеческой вдове Евдокии Ивановне Шухардиной. Он стоял на углу Широкой улицы и Безымянного переулка. Старики говорили, что в этом доме «до чугунки», то есть до <18>38 года, находился заезжий двор или трактир. <...> По одной стороне этого переулка домов не было, а тянулся, начиная от шухардинского дома, очень ветхий, некрашеный дощатый глухой забор. Вернувшийся осенью того (1905) года из Березок и уже не заставший семьи Г<оренко> в Царском Н. С. <Гумилев> был очень огорчен, что этот дом перестраивают. <...> Не туда ли он заехал в своем страшном "Заблудившемся трамвае". <...> Ни Безымянного переулка, ни Широкой улицы давным-давно нет на свете».24 «Кстати сказать, отъезд Аниной семьи из Царского (1905) спас ее от более или менее явной травли со стороны озверелых царскоселов, кот<орую> пришлось пережить Гумилеву. В этом страшном месте все, что было выше какого-то уровня, - подлежало уничтожению».25 «А иногда по этой самой Широкой от вокзала или к вокзалу проходила похоронная процессия невероятной пышности. <...> И мне (потом, когда я вспоминала эти зрелища) всегда казалось, что они были частью каких-то огромных похорон всего XIX века. Так хоронили в 90-х годах последних младших современников Пушкина. Это зрелище при ослепительном снеге и ярком царскосельском солнце было великолепно, оно же при тогдашнем желтом свете и густой тьме, которая сочилась отовсюду, бывало страшным и даже как бы инфернальным».26 «Этот дом памятнее мне всех домов на свете. В нем прошло мое детство (нижний этаж) и ранняя юность (верхний). Примерно половина моих снов происходит там».27

«Царскосельская ода» - это воспоминания детства и юности, насквозь пронизанные памятью о погибшем Гумилеве. И как бы кусочки генетической памяти - бытовой, культурной, исторической (реконструкция услышанного, увиденного во сне и прочитанного).28 Отсюда, например, строки «А на розвальнях правил / Великан-кирасир» - Ахматова говорила, что это Александр III29 (который царствовал с 1881 по 1894 годы).

«Ода» построена как некий текст-изнанка по отношению к тому, как сама Ахматова обычно изображала «город парков и зал», освященный для нее именем Пушкина. Исследовательница Келли Миллер отмечает, что описание Царского Села в стихотворении контрастирует и с поэтическими описаниями этого города современниками Ахматовой.30 Добавлю: то же можно сказать о поэтах-предшественниках. О традиции воспевания Царского Села, идущей от Ломоносова, писал Н. Анциферов.31 В «Царскосельской оде» Ахматова следовала этой традиции только в том, что, подобно другим поэтам, начиная с Державина, описала Царское Село как «Элизиум теней», «ковчег былого».32 Она утверждала: «Здесь (т. е. в «Оде») - дерзкое свержение «царскосельских» традиций от Ломоносова до Анненского. <...> Мою <Оду> надо сравнивать только с «Городком» Пушкина».33 В стихотворении Пушкина «Городок» Царское Село также описано не как царская резиденция. Но описание, в отличие от ахматовской «Царскосельской оды», носит шутливо-пасторальный характер.34 Царское Село в «Оде», по Миллер, лишено черт царской резиденции и показано как грубое и обыкновенное место, населенное провинциальными людьми. Многие из описанных здесь примет присущи каждому городу: переулки, трактиры, склады. Новизна в стиле и словаре Ахматовой может быть частично объяснена влиянием картин Шагала, посвященных Витебску. Впечатления Ахматовой от картин Шагала переплетались с ее собственными воспоминаниями, и шагаловская стилистика способствовала адекватному отражению этих воспоминаний.35

О том, насколько важен был при создании этого стихотворения импульс, идущий от Шагала, говорят черновики Ахматовой. Первый набросок этого стихотворения в записной книжке выглядит так36: «Здесь не Темник, не Шуя - / Город парков и зал. / . . . / Но тебя опишу я, / Как свой Витебск - Шагал / [1960] 1961». Судя по первоначально проставленной дате - 1960 год, стихотворение начало брезжить задолго до написания. С пометой «3 августа 1961. / Комарово. Утро» оно было записано под заголовком «Безымянный переулок» как начало цикла «Выцветшие картинки».37 В процессе работы название цикла было зачеркнуто. Но это временное название показывает, что стихотворение задумывалось как «картинка» или «картинки».

«Здесь не Темник, не Шуя», - пишет Ахматова, в поисках аналога своему Царскому идя от противного и соединяя историческое прошлое с личным, пережитым совсем недавно. Шуя и Темников - древние провинциальные, малые города России. При этом город Шуя, по преданию, некогда был столицей Белой Руси; известно также, что Шуей 200 лет владели князья Шуйские, один из которых, Василий Иванович, стал последним царем из рода Рюриковичей (1606-1610). Темник - «народное прозвание города Темникова в Мордовской АССР, вблизи которого находились сталинские лагеря».38 Царское Село - не древний город, его существование связано с петербургским периодом русской истории. Но он будет описан как древний и даже как вечный - как место, куда попадаешь, «Как в одну из валгалл». Строки из черновика39: «Возвращаясь с вокзала, / Как в одну из валгалл , / Так тебя описала, / Как свой Витебск - Шагал». Не Шуя, не Темников - Витебск, тоже древний город, возникший в Х веке, но еще и - благодаря большому проценту еврейского населения (к концу XIX века - примерно половина из 57 тысяч жителей), - дающий отсвет в глубь библейской истории (см. картину Шагала «Ворота еврейского кладбища», 1917, Центр Жоржа Помпиду, Париж). Витебск был красивым городом, в конце XIX века в нем было 30 церквей и 60 синагог.40 Однако банальной красоты на картинах Шагала не увидишь, как не увидишь и банальной описательности. «Искусство, - говорил Шагал, - не может быть реальным без толики ирреального. Я всегда ощущал, что красота - наоборотна. Я не знаю, как это вам объяснить... Вспомните, как выглядит наша планета. Мы парим в пространстве и не падаем. Что же это, не сон?»41 Провинциальный, по-шагаловски обытовленный город ахматовской «Оды» ирреален, построен из фрагментов разных времен, разных пространств, разных миров. Как если бы Ахматова создала оду, следуя словам Тугендхольда о Шагале: «Есть какой-то просвет из «провинциальщины», из своей улицы, своего дома - в безбрежность мистического».42 Возможно, Ахматова, обладавшая «золотой», «хищной» памятью43, действительно помнила эти строки. Статью о Шагале в «Аполлоне», напечатанную в 1916 году - в год его первой славы в России, - она, несомненно, внимательно читала.44 Но даже если она не помнила слов Тугендхольда, очень вероятно, что его статья отчасти определила взгляд молодой поэтессы на нового художника.45

Обоими родной город был любим и утрачен. Выйдя в пространство мировой культуры, Ахматова по-шагаловски хранила верность городу, про который, как Шагал про свой Витебск, могла сказать: здесь «моя живопись не нужна».46 В черновиках к «Оде» ею были введены как эпиграф слова Пунина: «Ты поэт местного, царскосельского значенья».47 Эти иронические слова, произносившиеся в ее адрес в минуты семейных размолвок, Ахматова вспоминала с юмором, но примеряла к своим стихам вполне серьезно, в чем-то по существу соглашаясь с ними. В книге «Моя жизнь» Шагал писал:

 

Отечество мое - в моей душе.
Вы поняли?
Вхожу в нее без визы.
Когда мне одиноко, - она видит,
Уложит спать, укутает, как мать.
Во мне растут зеленые сады,
Нахохленные, скорбные заборы,
И переулки тянутся кривые.
Вот только нет домов,
В них - мое детство,
И как они, разрушилось до нитки.
Где их жилье?
В моей душе дырявой...48

 

Дома, в которых жил автор, теперь сами живут в его душе. Инверсия, означающая бездомность, - столь же шагаловская, сколь и ахматовская. Отсюда бесконечные дома и домишки в работах Шагала, тема дома у Ахматовой. В «Оде» заветное слово «дом» не звучит. Но все, что происходит, с ним связано, и «знатнейший кабак» «до чугунки» был именно в нем. И то, что героиня видит, она видит как бы из окна этого, уже не существующего, дома. Как уже упоминалось, у друзей Ахматовой Рыбаковых находилась картина Шагала «Вид из окна в Витебске» (1908) - трогательное, простодушное (без иронии, что не так уж часто встречается у Шагала) «описание» пейзажа, который зритель видит через распахнутое окно с цветами на подоконнике. Прямо под окном, занимая весь средний план картины, стоит дощатый забор, изображенный, кажется, с не меньшей любовью, чем все остальное. В «Царскосельской оде» ключевым оказывается именно слово «забор». «Дощатый забор» у Ахматовой - это цитата из собственной царскосельской биографии, из «Заблудившегося трамвая» Гумилева и - из живописи, графики, прозы и стихов Шагала.49

Забор часто изображается Шагалом на первом плане, как, например, в работе «Губернский город N» - одной из графических иллюстраций к «Мертвым душам» Гоголя.  «Губернский город N» - это откровенная, но добродушная пародия на жизнь провинции, которая содержит всевозможные приметы захолустного города, в том числе - глядящие на городскую площадь вывески: «Питейный дом» и др. Иллюстрации Шагала к «Мертвым душам» близки к «Оде»: заборы, кабаки, простой люд и «озверелое» дворянство, мифическая «птица-тройка» - ср. с «великаном-кирасиром», правящим розвальнями - Россией. Возможно, Ахматова видела эти работы, в 1928 году показанные на выставке современного французского искусства в Москве и подаренные автором Третьяковской галерее. Интересно, что забор на переднем плане «Губернского города N» ничего не закрывает ни от художника, ни от зрителя. В картинах «Над городом» (1914-1918, ГТГ) и «Над Витебском» (1914, частное собрание, Петербург)  заборы занимают едва ли не весь передний план, но тоже ничего не закрывают. И понятно, почему: картины Шагала - это часто вид сверху, а в этих картинах герои (Шагал с женой, странник) попросту летят. Ценность забора для Ахматовой, вслед за Гумилевым и Шагалом вводящей этот фрагмент действительности в свою «Оду», - именно в его реальности, в том, что это неотъемлемая часть ее воспоминания. Впрочем, он имеет и метафорический смысл: в отличие от «растущих», «зеленых» заборов Шагала, этот глухой забор как бы запирает собой вид на Петербург: «Так мне хочется, чтобы / Появиться могли / Голубые сугробы / С Петербургом вдали. / Здесь не древние клады, / А дощатый забор». «Голубые сугробы» вдали (по-шагаловски видимые, вопреки отрицанию) - одно из двух ярких пятен в «картине» Ахматовой. Другое - «рыжий рысак». В целом колорит - это, скорее, тьма, прорезаемая призрачным, инфернальным фонарным светом (строка черновика: «Лили призрачный свет»50). Но и картины Шагала нередко бывают мрачны по колориту и близки к монохромным, и только два-три разноцветных пятна эту монохромность нарушают. Ср. характеристику графического стиля Шагала: «Присущие «Процессии» (1909) контрасты темных и светлых тонов станут характерными и для всей последующей черно-белой графики Шагала (в цветной им будут соответствовать контрасты дополнительных тонов); это столкновение света и мрака будет не только усиливать экспрессию образов, но и нести в себе глубокий символический смысл».51

Приведу также описание графической работы «Улица вечером» (1914, частное собрание): «Светящиеся контуры и пятна выхватывают из темноты процессию людей <...>, оттенок демонического гротеска, воплощающего в данной работе трагедию войны».52 Трагедия Первой мировой войны отражена не только в колорите, но и в тематике целого ряда произведений Шагала. Он часто изображал солдат. Ахматова имела возможность увидеть солдат Шагала как в репродукциях, так и на выставках. Многие работы, посвященные войне, экспонировались на Выставке современной русской живописи в Художественном бюро Надежды Добычиной в 1916 году.53 Ахматова бывала у Добычиной.54 Очень вероятно, что она была на выставке 1916 года, на которой впервые в России столь широко (63 работы) демонстрировалось творчество уже обретшего известность художника. Таким образом, весьма вероятно, что солдатская тема в «Царскосельской оде» дана сквозь призму Шагала, и зловещий отсвет в стихотворении - это тот же, что у Шагала, отсвет Первой мировой войны, с которой для Ахматовой закончился прошлый век и начался век двадцатый.

Искать у Шагала прямой аналогии ахматовской «Оде» нет смысла. Но стоит обратить внимание на одну из наиболее жутких его картин - «Продавец скота» (1912, Музей искусств, Базель), где в черно-красной тьме лошадь везет телегу с голубовато-зеленоватой козой. За телегой бредет баба с теленком на плечах. Головы возницы и бабы на сто восемьдесят градусов повернуты назад. Назад смотрит и коза.55 Это сцена, которую героиня «Царскосельской оды» могла бы видеть на дороге под окнами дома, наряду с мчащимся рыжим рысаком, извозчиками, выезжающими с извозчичьего двора, придворной каретой, розвальнями. В нижнем углу картины - головы «гуляющих» парня с бабой, вполне из строфы «Драли песнями глотку...»

Подводя итог, можно сказать, что независимо от того, какие именно работы Шагала Ахматова видела, и от того, довелось ли ей читать его стихи и воспоминания, выходившие при ее жизни за границей (или она только слышала о них, в чем можно быть почти уверенным при ее общей осведомленности о внешнем мире), - независимо от всего этого она создала текст, столь же «шагаловский», сколь и ахматовский. Это «картинки», выполненные с учетом творчества современника, с которым Ахматова чувствовала родство, но не стилизация. Ахматова подчеркнула это в записи от 22 августа 1961 года: «Я сейчас прочла свои стихи (довольно избранные). Они показались мне невероятно суровыми (какая уж там нежность ранних!) <...> черный, как уголь, голос, и ни проблеска, ни луча, ни капли. <...> Как-то поярче - «Выцветшие картинки», но боюсь, что их будут воспринимать как стилизацию - не дай Бог! - (а это мое первое по времени Царское, до-версальское, до-растреллиевское)».56 В набросках воспоминаний о Борисе Пастернаке есть эпизод, записанный Ахматовой на обороте листа с первым фрагментом «Царскосельской оды»: «Я сказала Пастернаку: «Вы должны написать Фауста». Он смутился: «Т. е. как? - Перевести?» - «Нет, написать своего». Не оттуда ли слово доктор при Живаго?»57 В «Царскосельской оде» Ахматова написала «своего Шагала».58

 

1  Доклад прозвучал на XVIII Международных Шагаловских чтениях в Витебске 15 июня 2008 г.

2  Ахматова А. А. Амедео Модильяни // Ахматова А. А. Сочинения: В 2-х тт. М., 1996. Т. 2. С. 149.

3  Там же.

4  Обе работы были проданы в другие частные собрания после 1938 г., когда Рыбаков был репрессирован.

5  Это один из вариантов сюжета «Зеленые любовники». Картина выставлялась в 1996 г. в Японии на выставке Шагала. Воспроизведение - в каталоге выставки: Marc Chagall. Paris - Tokio, 1996.

6  См.: Фрезинский Б. Эренбург и Ахматова (взаимоотношения, встречи, письма, автографы, суждения) // Вопросы литературы. 2002. № 2. С. 243-298.

7  Ахматова А. А. Амедео Модильяни. С. 150.

8  См.: Фрезинский Б. Я. Эренбург и Шагал // Диаспора. Вып. III. Париж - СПб., 2002. С. 411-431.

9  Об этом: там же, с. 421, 423. 

10 Б. Я. Фрезинский указывает, что в 1946 г. Шагал подарил Эренбургу вышедшую по-английски в 1945 г. в Нью-Йорке монографию Лионелло Вентури «Marc Chagall». В 1950 г. Поль Элюар подарил Эренбургу свою книгу «Le dur desir de durer» («Неодолимое желание быть всегда») с рисунками Шагала. В библиотеке Эренбурга были также вышедшая в 1953 г. в Лондоне поэма Аврома Суцкевера «Сибирь» с шагаловскими иллюстрациями  и книга рисунков Шагала к «Декамерону» Джованни Бокаччо. Шагал подарил Эренбургу каталог парижской выставки, проходившей в 1959 г. в Музее декоративного искусства (Musee des Arts Decoratifs), в каталоге - автопортрет Шагала, который Эренбург давал на выставку. Возможно, Эренбург видел эту выставку, когда был в Париже осенью 1959 г. В июне 1962 г. Шагал подарил Эренбургу альбом «Рисунки к Библии» (Париж, Верв, 1960) и папку с двенадцатью литографиями, посвященными Парижу  и с сопроводительными текстами Марселя Арлана. «Живопись - не что иное, как выражение любви» и  «Париж Марка Шагала» Лионелло Вентури (Париж, 1954). Благодарю Б. Я. Фрезинского за возможность ознакомиться с хранящимися у него изданиями с репродукциями работ Шагала из архива Эренбурга.

11 Фрезинский Б. Я. Эренбург и Шагал. С. 430-431.

12 Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 1 - 3. М., 1997. Т. 1. С. 495.

13 Тименчик Р. Д. Анна Ахматова в 1960-е годы. М. - Toronto, 2005. С. 166. Об интервью: «Выписка из разговоров Жоржа Шарбонье с Шагалом, сохранилась в бумагах, оставленных у Ники Глен (М<узей> А<нны > А<ахматовой>)  (там же, с. 560).

14 Там же. С. 166. Упомянутое изд.: Prampolini G. Storia Universale della Letteratura. Vol. VII. Torino, 1953. P. 501. Название работы дано по-итальянски - «Le candele» («Свечи»). Ахматова наверняка видела указанный том. Вероятнее всего, его показал ей Вяч. Вс. Иванов. В своих воспоминаниях об Ахматовой он пишет: «Осенью пятьдесят третьего года мне попался в библиотеке, откуда я мог брать книги домой по абонементу, незадолго до того вышедший том итальянской истории всемирной литературы, где много говорилось о Пастернаке. Я занес его Борису Леонидовичу. Потом уже он мне говорил, что выписал из него для Ахматовой все то, что было связано с ней. <...> Ахматова была в Москве осенью 1953 года. Встретив ее, мама пригласила ее к нам на дачу» (Иванов В. В. Беседы с Анной Ахматовой // Воспоминания об Анне Ахматовой. М., 1991. С. 474-476).

15 Maritain J. Art and Poetry. Translated by E. de P. Matthews. New York, 1943. Выписку см. в изд.: Записные книжки Анны Ахматовой (1958 - 1966). М. - Torino, 1996. С. 89. См. об этом:  Тименчик Р. Д. Анна Ахматова в 1960-е годы. С. 111, 476.

16 Глекин Г. В. Что мне дано было. Московский Литературный музей, Н-В 2070, КП 5045. Ф. 40, оп. 1, № 16, л. 32. 

17 Найман А.Г.  Рассказы о Анне Ахматовой. М., 1989. С. 164-165.

18 Готхарт Н. Двенадцать встреч с Анной Ахматовой // Вопросы литературы. 1997. № 2. С. 284. 

19 Найман А.Г.  Рассказы о Анне Ахматовой. С. 164.

20 Апчинская Н. <Предисловие> // Шагал М. Моя жизнь. СПб., 2000. С. 5. См., например: «Продавец скота» (1912, Музей искусств, Базель), «Женщина с коромыслом» (1914, частное собрание, Бремен), «Над городом» (1914 - 1918, ГТГ), «Всадник (эскиз панно)» (1918, частное собрание, Париж). 

21 Найман А. Г. Рассказы о Анне Ахматовой. С. 70.

22 Rosslyn W. Painters and Painting in the Poetry of Anna Akhmatova. The Relations between the Poetry and Painting // Anna Akhmatova. 1889-1989. Oakland, 1993. С. 171. 

23 Ср. посвященное памяти Анненского стихотворение «Учитель» (1945): «Весь яд впитал, всю эту одурь выпил <...>. И задохнулся».

24 Хейт А. Анна Ахматова. Поэтическое странствие. Дневники, воспоминания, письма А.  Ахматовой. М., 1991. С. 217-218.

25 Ахматова А. А. Десятые годы. М., 1989. С. 34. В этом автобиографическом наброске Ахматова писала о себе в третьем лице - как бы от лица В. Срезневской, чьи воспоминания редактировала.

26 Хейт А. Анна Ахматова. С. 219.

27 Из другого варианта той же заметки. Ахматова А. А. Сочинения: В 2-х тт. М., 1990. Т. 2. С. 271.

28 Ср.: «Словно вся прапамять в сознание / Раскаленной лавой текла» («Это рысьи глаза твои, Азия», 1945); «Мне ведомы начала и концы, / И жизнь после конца» («Пятая» «Северная элегия», 1945). Хотя культура - это ненаследственная память (как определяют культуру Юрий Лотман и Владимир Топоров), в творческом мире Ахматовой культура может наследоваться - не с помощью обычной памяти, а как бы с помощью прапамяти, общей для людей художественного творчества. С этим связано и восприятие всего поэтического наследия прошлого как единого текста, откуда можно черпать строки и смыслы для своих стихов.

29 Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 478.

30 Miller K. E. Painting and the Poetry of Anna Akhmatova: A dissertation submitted in partial fulfillment of the requirements for the degree of Doctor of Philosophy (Slavic Languages and Literatures) in The University of Michigan. 2002. Раздел «"Tsarskosel'skaia Oda" and the Influence of Chagall's Vitebsk on Akhmatova's Depiction of a Provincial Tsarskoe Selo».

31 Анциферов Н. П. Пригороды Ленинграда. Города Пушкин, Павловск, Петродворец. М., 1946.

32 Цитаты - из указ. изд., с. 57. Об Ахматовой - на с. 66-67.

33 Записные книжки Анны Ахматовой. С. 297.

34 «От шума вдалеке / Живу я в городке, / Безвестностью счастливом. Я нанял светлый дом <...> Где ландыш белоснежный / Сплелся с фиалкой нежной / И быстрый ручеек, / В струях неся цветок, / Невидимый для взора, / Лепечет у забора». О прозаизации стиха в пушкинском «Городке», унаследованной Ахматовой в «Оде», см.: Арьев А. Ю. Царская ветка.  СПб., 2000. С. 75 и др.

35 Miller K. E. Painting and the Poetry of Anna Akhmatova, указ. раздел.

36 Записные книжки Анны Ахматовой. С. 128. 

37 Там же. С. 142.

38 Ахматова А. А. Сочинения: В 2-х тт. М., 1996. Т. 1. Примеч. М. М. Кралина. С. 423. 

39 Записные книжки Анны Ахматовой. С. 143.

40 Сведения о Витебске - из книги: Апчинская Н. В. Марк Шагал. Портрет художника. М., 1995. С. 7.

41 Шагал М. Ангел над крышами. Стихи. Проза. Статьи. М., 1989. С. 20-21.

42 Тугендхольд Я. Марк Шагал // Аполлон. 1916. № 2. С. 14.

43 «Ее память - «хищная», «золотая», если пользоваться словами, произносимыми в похвалу памяти других» (Найман А. Г. Рассказы о Анне Ахматовой. С. 90).

44 Журнал «Аполлон», в котором широко печатались участники «Цеха поэтов» (в том числе и сама Ахматова), сыграл особую роль в становлении ахматовских представлений о русской и мировой культуре. Он воспринимался Ахматовой в значительной степени как «свой» журнал, как ретранслятор искусства и идей ее поколения. Павел Лукницкий записал с ее слов: «В редакциях, в «Аполлоне», в годы 10 - 13 АА постоянно бывала. АА стала сотрудницей "Аполлона"» (Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. 1. Париж, 1991. Т. 2. Париж - Москва, 1997. Т. 2. С. 105).

45 Сам факт создания стихов отчасти под впечатлением критической статьи в случае Ахматовой представляется вполне возможным. Ср. ее собственное высказывание по сходному поводу - о стихотворении Гумилева: «"Андрей Рублев" написан под впечатлением статьи об Андрее Рублеве в «Аполлоне» - впечатление книжное» (там же, т. 1, с. 271).

46 «И я понял, что ни деду, ни теткам, никаким моим родичам моя живопись не нужна (да и что это за живопись, если ты на ней даже «не похож»). Зато им нужно мясо» (Шагал М. Ангел над крышами. С. 93).

47 Записные книжки Анны Ахматовой. С. 142.

48 Стихи  в переводе Н. Мавлевич цит. по изд.: Шагал М. Моя жизнь. С. 5.

49 Не только забор в «Заблудившемся трамвае» может вызывать аналогии с картинами Шагала, но, как убедительно показывает Миллер, все стихотворение может быть увидено под этим углом зрения.  Резкие, нелогичные изменения сюжета, присутствие фантастики, ряд деталей, встречающихся и в картинах Шагала, - все говорит о том, что, создавая стихотворение, Гумилев вдохновлялся творчеством этого художника. Видимо, поэтому Ахматова использовала в «Оде» оба художественных источника: творчество Гумилева и творчество Шагала.

50 Записные книжки Анны Ахматовой. С. 143.

51 Апчинская Н. В. Марк Шагал. Графика. М., 1990. С. 8.

52 Там же. С. 31. 

53 См. каталог: Выставка современной русской живописи. Художественное бюро Н. Е. Добычиной. 3 - 19/IV - 1916 г. Пг., 1916.

54 Так, в 1917 г. Ахматова была на вернисаже выставки «Мира искусства», проходившей в бюро Добычиной (Адамович Г. Литературная неделя // Иллюстрированная Россия. Париж, 1929. № 24).

55 Ср. еще один набросок ахматовских мемуаров: «Царское в 20-х годах представляло собой нечто невообразимое. Все заборы были сожжены. Над открытыми люками водопровода стояли ржавые кровати из лазаретов первой войны, улицы заросли травой, гуляли и орали петухи всех цветов и козы  <...>. В оборванных и страшных фигурках я иногда узнавала царскоселов» (Хейт А. Поэтическое странствие. С. 249).

56 Найман А. Г. Рассказы о Анне Ахматовой. С. 132-133.  

57 Записные книжки Анны Ахматовой. С. 128.

58 Данная статья представляет собой фрагмент главы «Ахматова и Шагал» из кандидатской  диссертации «Изобразительные искусства в творческом наследии Анны Ахматовой». В эту главу входит анализ не только «Царскосельской оды», но и ряда других (прежде всего - связанных с Царским Селом) произведений Ахматовой  с точки зрения  скрытого присутствия в них Шагала. С материалами главы можно ознакомиться в следующих статьях: «Там за островом, там за садом...»  Тема Китежа у Анны Ахматовой // Анна Ахматова: эпоха, судьба, творчество. Крымский Ахматовский научный сборник. Вып. 3. Симферополь, 2005; Оглянувшиеся: Анна Ахматова, Марк Шагал и Рахиль Баумволь // Toronto Slavic Quarterly. 2005. № 14 (http://www.utoronto.ca/slavic/tsq/14), а также Русская литература. 2007. № 3; «Пленительный город загадок» и «волшебный Витебск»: Анна Ахматова и Марк Шагал // И/&: сборник трудов факультета истории искусств Европейского университета в Санкт-Петербурге. СПб., 2007; «И не хуже Шагала я тебя опишу...»: Анна Ахматова  и Марк Шагал // Филологические записки. № 26. Воронеж, 2007; «Пусть Гофман со мною дойдет до угла...» Гофман и Шагал - спутники Ахматовой // Эйхенбаумовские чтения. Материалы международной конференции. Вып. 6. Воронеж (в печати).

 

За ценные советы, данные при работе над темой, благодарю
С. М. Даниэля, А. Г. Каминскую, Б. А. Каца, Ж. Б. Рыбакову и Р. Д. Тименчика.

 

Бюллетень Музея Марка Шагала. Выпуск 16-17. Витебск: Витебская областная типография, 2009. С. 77-84.

 

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva