Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Давид Симанович. Марк Шагал и художники, которых люблю



Давид Симанович

Марк Шагал и художники, которых люблю[1]

 

Двадцать первый век. Диалоги.

О культуре наши тревоги.

Наши радости и печали

о культуре в Музее Шагала.

Через Витебск ведут дороги.

Двадцать первый век. Диалоги.

 

В моих стихах моих друзей портреты-силуэты: художники, актеры, музыканты и поэты…

 

Я – из Витебска, где сквозь тлен

старый Пэн берет меня в плен,

хоть холодных ветров торжество

 над притихшей могилой его.

Я из Витебска, где Малевич

 с УНОВИСом, с семьей левых

Богу брат и дьяволу брат,

поднимал, как знамя Квадрат.

Я – из Витебска, где Шагал

прямо с Замковой в небо взлетал,

зацепился за облака

и остался тут на века.

Я из Витебска, где на диски

вписан солнечный Соллертинский.

И сияют нам имена

Марка Фрадкина и Бахтина.

Я – из Витебска, чей портрет

ярко вписан в карту лет.

И художники новых дней

свято помнят учителей…

 

И был мой звездный час

средь яростных светил.

И сам Шагал, лучась,

меня благословил.

 

В моих книгах «Витебский вокзал, или Вечерние прогулки через годы», «Мой Шагал, или Полет любви», «Витебск. Шагал. Любовь», «Радость молнии», «Дневник осенних вечеров», Скрипка Шагала, или Здесь осталась его душа» – стихи, дневниковые строки, записи разных лет, посвященные художнику-чудотворцу и художникам, которых люблю.

По стихам, написанным в разные годы, можно увидеть картину тех дней, когда Шагала только Беларусь не признавала, увидеть и радость признания и возвращения великого художника в родной Витебск.

Вот моя мечта давних лет:

 

Прошумело ливней немало,

но как будто в золе уголек,

в старом Витебске уголок –

одинокий домик Шагала.

Он бы не был так одинок,

если б все прорвав карантины,

возвратились сюда картины,

освещая родной порог.

 

А вот другое время и осуществление мечты:

Колесо Истории вращается.

И, хоть очень дорога цена,

Городам и людям возвращаются

добрые – навечно! – имена!

 

Между этими строками долгая дорога борьбы за имя Шагала. В 1968 году я, очевидно, первый в советской поэзии, написал и включил в книгу (и как ни странно, оно «проскочило») стихотворение «Шагал». Признаюсь откровенно, что ни одной работы в оригинале я тогда еще не видел, а в репродукциях меня покоряли полеты во сне и наяву, поэтичность и лиричность (и стихов Шагала я тогда тоже еще не знал). Потом уже были стихи Роберта Рождественского «А Вы не из Витебска?» и Андрея Вознесенского «Васильки Шагала». И даже мечта Вознесенского после приезда в Витебск: «Если сердце не солгало, / то в каком-нибудь году / в Витебске в Музей Шагала обязательно зайду». (жаль, что так и не зашел, хотя я его несколько раз звал-приглашал).

 

Стол покидает рыба-фиш,

наполненная фаршем, –

и прямо в небо… «Эй, шалишь!» –

мы ей вдогонку машем.

 

Кричим: «Художник, право черт!..

Он не имеет права!»

Но этот странный натюрморт

давно покрыла слава.

 

И слой ее не просто пыль –

не сдуешь пылесосом.

А рыба в небе – это быль

о будущем и прошлом.

 

Влюбленные взлетают с крыш,

торжественно и гордо.

И я лечу. И ты летишь.

И все сомненья – к черту!

 

А впереди старик-скрипач.

Вот нам его догнать бы

и пожелать ему удач –

играть почаще свадьбы.

 

Он приближается к луне

над городом апрельским.

И треплет время в вышине

его седые пейсы.

 

А древний Витебск и Париж

в просторах распростерты.

И я лечу. И ты летишь.

И все сомненья – к черту.

 

Конечно, у тех, от кого все зависело, были сомнения – да еще какие! Они не развеялись даже после приезда Вознесенского в Витебск и его эссе в «Огоньке» «Гала Шагала».

Во славу Шагала в разные годы я написал много стихотворных строк, начиная от стихотворения «Юный Марк Шагал по Витебску идет» и кончая стихотворением, уже написанным после смерти Мастера «Здесь осталась его душа».

 

Взлетит вороний грай,

рассыплет небо соль…

Гостиница «Синай»,

гостиница «Бристоль».

 

В окраинный хорал

вплетен торговцев крик.

Там бродит Марк Шагал –

не мастер – ученик.

 

Какой-то местный ферт

в цилиндре щегольском

А у него мольберт

и ящик за плечом.

 

Еще не комиссар,

идущий в красный снег,

картины не кромсал

огнем двадцатый век…

 

Уходит время вспять,

а там не до того:

признать иль не признать

на родине его.

 

Базара шум и гам.

Столетья третий год.

И юный Марк Шагал

по Витебску идет.

 

*  *  *

И сказал Шагал, чуть дыша,

в час последний вдали от родины:

«Там осталась моя душа…»

И глаза его синие дрогнули.

 

И припомнил он о былом.

И увидел дворик с березкою,

где грустит покинутый дом:

29, Большая Покровская.

 

Там окраина. Чад. Глядят

окна в мир еврейскими ликами.

Козы прыгают у оград.

Скрипачи на крышах пиликают

 

так, что ходит земля ходуном –

вся с деревьями и дорогами.

И летят они с Беллой вдвоем

над церквями и синагогами.

 

Наяву, как во сне летят

над Двиной и ратушей старою.

Я кричу через рай, через ад:

«С возвращением, Марк Захарович!»

 

Между жизнью и смертью межа.

И уже бессмертье наградою…

Здесь осталась его душа,

незапятнанная, неразгаданная…

 

Одной из самых больших побед в борьбе за Шагала была публикация его стихотворения в прозе «К моему городу Витебску». В этом стихотворении в прозе Шагал предстает гражданином, патриотом и, что немаловажно, поэтом. Стоит обратить внимание даже на самые первые строки в оригинале и в моем переводе: «Шон ланг, майн лыбе штот…» – «Давно уже, мой любимый город, я тебя не видел, не слышал, не разговаривал с твоими облаками…». «Литгазета» опубликовала это стихотворение в моем переводе и с моим коротким комментарием. Может быть, тогда белорусские власти хоть чуть-чуть повернулись в сторону Шагала, хотя по-прежнему смотрели косо: «Зачем нам нужен такой художник?»

Из книги «Дневник осенних вечеров»: «В октябре презентацией альбома гравюр к «Мертвым душам» завершились XIX Международные Шагаловские дни. В переполненном зале Арт-центра, душном, как будто ожили вдруг они… Ехал Чичиков по российским дорогам, чтобы сколотить капитал. И, словно на птице-тройке, Николай Гоголь рядом с ним проскакал. Гоголь нутро российское увидел и вытряс и на многое потомкам глаза открыл. А Марк Шагал – гениальный провидец все это (и еще свой Витебск) в гравюрах изобразил… Конечно, к гоголевскому «Тарасу Бульбе» у меня отношение особое: эта повесть заражена антисемитскими микробами. Но гравюры к «Мертвым душам» тут ни при чем. Они живут на шаре земном, украшая в Витебске шагаловский дом…

А днем летним еще перед этим, в часы XIX Шагаловских чтений, тоже все было ладно и складно, безо всяких недоразумений. Людмила Хмельницкая, Юлия Степанец и я прочитали доклады, а моих было даже два. «Не отлучить Шагала от Витебска», – так когда-то Василь Быков сказал. И я их двоих – великого художника и народного писателя – связал и о них рассказал. И даже видео показал, старую запись: Быков выступает во славу Шагала и Витебска.

Вечером в шагаловском дворике тоже все получилось вроде бы: я прочитал стихи, звучали еврейские песни и мелодии. И программа клезмерского ансамбля «Адише нешоме» («Еврейская душа»), как всегда, была хороша. А до вечернего ливня мы все успели – от чтений, как от колыбели, до встреч по моему проекту «В гостях у Марка и Беллы».

Как хорошо у Марка и Беллы, когда они собирают гостей! И вся Покровская в синем и белом. А старый дворик наполнен весельем юных и умудренных людей. И среди радости – музыка грусти. Аура Шагала: и явь, и сон. Еврейских, русских и белорусских мелодий дружеский перезвон. Стихи и песни, народные танцы, братства многоязыкая речь и так не хочется расставаться с Марком и Беллой до новых встреч. Как хорошо у Марка и Беллы, когда они принимают гостей!..

Сколько осеней уже миновало, сколько дождей успело пролиться с той поры, когда «Комсомольская правда» салютовала на своей странице: «Симанович вернул Беларуси Шагала». И подпись: Олег Крупица.

И так получилось-сложилось в большом и суровом времени, где смешаны-перепутаны осени, зимы, весна и лета, что я  – единственный в мире лауреат Шагаловской премии и в Витебске председатель Шагаловского комитета. И за Шагала воюю столько лет и пишу его поэтический портрет.

И хоть Юрий (Юдель) Пэн не родился в Витебске – он жил, работал и остался в нем навсегда, по сути дела, и физически, и духовно. Я помню (это записано в дневнике), как в давнем году приехали снимать фильм о Шагале японцы. И я просто «мобилизовал» телестудию, всю мою редакцию, весь художественный отдел, и мы отправились приводить в порядок могилу Пэна на Семеновском кладбище.

 

На заброшенном кладбище старом

под двумя тополями могила.

Время, вечную книгу листая,

свои стрелки остановило.

 

То снежком, то дождиком сеет

на заржавленную ограду.

Спи спокойно, Юрий Моисеевич,

ничего тебе больше не надо.

 

Это надо самим потомкам,

что взрастали на новых ветках:

не отдать забвенью потемкам

память о минувшем и предках.

 

На полотнах твоих осталось

то, уже далекое время,

где по улочкам бродят устало

над Двиною седые евреи.

 

Чей топор на твою свободу

замахнулся – спорят доныне.

Ночью тридцать седьмого года

ты упал возле новой картины.

 

Время, вечную книгу листая,

свои стрелки остановило.

На Семеновском кладбище старом

есть твоя святая могила.

 

Часто, когда говорят о Пэне, на первое место ставят то, что он был учителем Шагала. Я согласен, что об этом, безусловно, надо говорить. Но я на первое, главное место ставлю Пэна-художника, певца старого Витебска и его жителей. Какие портреты он писал! Сколько их, воспетых его кистью прекрасных витебских (и не только) женщин видим мы теперь на выставках.

Одну из главок своей поэмы «Мой далекий дом» («Майн вайт гейм») Шагал посвятил ему, своему первому учителю. Вот она в моем переводе.

 

Учитель мой, где твои кисть и бородка.

Из этого мира засилья и зла

Тебя на тот свет дорогой короткой

лошадка черная увезла.

 

Угасла лампада усталого сердца.

Ночь окутала дерева.

Напротив дома старая церковь

стоит нахмуренная, как вдова.

 

Уже по картине твоей еврейской

Машет грязным хвостом свинья.

И болью мне поделиться не с кем –

Зачем так давно ты ушел от меня?

 

Люблю особой любовью Левитана. И Шагал не мог его не любить, и Пэн. Когда-то, в начале пятидесятых, когда зрело страшное «дело врачей», когда и маму мою в Наровле сняли с работы, я, студент университета, молодой комсомольский активист, нашел в левитановской биографии то, что само вошло в мои «Стихи о художнике Левитане», и прочел их на вечере, посвященном Дню Сталинской Конституции.

 

Бессонные ночи и дни

уже накопились в бессмертье.

Висят на стене перед ним

пейзажи кусочками сердца.

 

Дорога и столб верстовой –

Владимирки каторжной слезы.

А рядом лепечут листвой

над узкой речушкой березы.

 

О чем? Он послушать бы рад

своих неразлучных знакомых.

А рядом все громче стучат,

звенят кандалы заключенных.

 

И, может, его поведут,

как тех, кто боролся за правду,

у этих берез на виду,

по этому самому тракту.

 

Жандармы следят. Подлежит

осмотру мельчайший набросок.

Презрительной кличкою «жид»

его именуют в доносах.

 

Вчера предложили ему

покинуть Москву как еврею.

А завтра предложат тюрьму,

а может веревку на шею.

 

Царю нету дела, что Русь

святынею он почитает,

что родины светлая грусть

в глазах его черных сияет.

 

Россия лежит перед ним,

Россия врывается в сердце.

И музыкой русских картин

встает над Россией бессмертье.

 

Из книги «Витебский вокзал, или Вечерние прогулки через годы»: «30 июня 1976. Между двумя поворотами Волги – высокий берег с дорогой, уходящей вверх. Сбегаю по деревянной сходне – и я в Плёсе. Почему мне все кажется таким знакомым здесь, будто уже видел? Почему я узнал этот берег и гору, деревья и дома? Привиделось? И все-таки это – прообраз того, что написал Левитан в три своих приезда сюда. Левитан открыл Плёс. А Плёс открыл Левитана. И оба друг друга прославили. Здесь музей и единственный в мире памятник Левитану.

Когда еще это произойдет в Витебске? Когда вернется домой Шагал?.. В Доме-музее – 14 работ. А в Витебском краеведческом есть два этюда – «В тихой заводи» и «Костер». Может, Витебский музей и музеи других городов могли бы когда-нибудь отдать свои левитановские работы Плёсу? А взамен получить работы своих художников-земляков. Ну, к примеру, Витебск получил бы драгоценного Шагала, чьи полотна разбросаны по одиночке и тихо живут в разных городах страны. Разве не заслужили этого Плёс и Левитан? Разве не заслужили этого Витебск и Шагал? Разве не выстрадали после долгой разлуки великого права быть, наконец, вместе? Как будто земле доверена тайна небом родины на века – в тихом Плёсе гора Левитана глядит задумчиво в облака. По ней, как песня, вьется дороженька да в пору осеннюю – птичий гам. И, кажется, это душа художника о чем-то печалится по ночам… Прощай, Плёс! До встречи, Исаак Левитан! Скоро я снова увижусь с тобой. Но уже в Витебске! И буду эгоистом: нет, не надо никому отдавать Левитана. А вот Шагала хорошо бы вернуть домой!»

В осенний вечер, как сегодня багряный (а прошло уже много лет), был показан на телеэкране спектакль по моему сценарию – «Осенний букет». О том, как Илья Репин под Витебском в Здравнёве жил и работал, взвалив на плечи еще и хозяйства нелегкий груз. И потомкам в наследство остались его полотна: «Осенний букет», «Дуэль», «Белорус». А прообразом белоруса стал Сидор, местный крестьянин из близких Репину мужиков. О нем мне рассказывал, тогда еще не старый, его сын – учитель Порфирий Шавров. Он вспоминал с большой охотой об отце и Репине в жизни своей и подарил мне родительские фото, которые я через годы передал в Здравнёвский музей. А в начале шестидесятых я впервые в этих местах побывал, был со мною кинооператор, и он эти места снимал. И потом по теле была передача, и к этим местам мы привлекли людей. А теперь там музей. И о Репине я тогда написал строки, которые нигде не публиковал.

 

Брызнул соком налив яблока раннего.

Лист багряный ударил в окно.

Это осень опять входит в Здравнево

по тропинке, знакомой давно.

 

И усталую душу художника

вдохновенья огни веселят.

Он смеется: «Ну вот мы и дожили –

стало, осени, вас пятьдесят…»

 

И уходит, как в юности, из дому,

собирает осенний букет.

И ромашки зовут его издали,

разливая задумчивый свет.

 

Этот свет, эту осень прозрачную

он на холст переносит потом.

И стоит, головою покачивая,

перед этим осенним холстом.

 

Вот картина закончена, кажется,

дивных красок пришло торжество.

Белорусские нивы и пажити

оживают под кистью его.

 

И глядят через годы приветливо

дочь с букетом и друг белорус.

В это утро сентябрьское светлое

перемешаны радость и грусть.

 

Словно молодость давняя-давняя

возвращается снова к нему…

Осень. Тихое-тихое Здравнево.

И березы глядят в Двину.

 

Люблю художников, которых рождает этот древний город. Над Витьбою и над Двиной их свет земной и неземной.

Я с ними и они со мной.

Залы тихие, залы шумные, куда, как на праздник, люди пришли. Осенняя выставка Феликса Гумена – акварели Придвинской земли. Язык акварели понятен всем. В отличие от стихов и поэм, не требует он перевода. У Феликса Гумена из мастерской и с выставок этого года они уходили. И шар земной их принимал. И своей родней считает сама природа.

И снова с радостью узнаю, что в ближнем и далеком краю щедр, горд, независим, Феликс Гумен прописан… В одном Израиле, говорят, на тысячу витебских новоселий прописано 1550 его золотых акварелей.

Через тысячи рек и земель, как большая красивая птица, улетает твоя акварель, чтоб в библейской земле поселиться. Ты ее написал над Двиной предрассветной порой у причала – и сияет она чистотой, васильковым цветеньем Шагала. Будет милая дочка моя любоваться твоей акварелью, вспоминая родные края с дорогими березой и елью. Снова детства ее колыбель – старый дом возле Витьбы приснится… Улетела твоя акварель, как большая красивая птица.

И еще один художник, которого люблю.

Опять свое заладили дожди, как песню бесконечную чужую. По городу дождливому бегу я. Ральцевича встречаю на пути. Викентий говорит мне: «Приходи сегодня, если можешь, в мастерскую, поговорим с тобой не впопыхах о живописи, жизни, о стихах».

Октябрь осенней сыростью пропах. Бросаю все, к Викентию иду. И строки сочиняю на ходу. О том, что надо видеться, что мы без добрых встреч погаснем среди тьмы, среди беды, разлада, беспредела. Спасенье наше – творческое дело! Дай Бог, чтобы оно не оскудело.

К Ралькевичу вхожу и, как царевич, на троне в мастерской сидит Ралькевич. Да что царевич, если здесь он Бог среди дерев, рассветов и дорог. Вот озеро плеснуло, словно птица, крылом-волной, и хочет отразиться в работе новой. И его со страстью, забыв про все, выписывает мастер. А рядом приглушенные тона. И вся земля – синя и зелена.

Я говорю: «Викентий, Боже мой, как это уместилось в мастерской? Такие небеса, такой простор – с холмов Придвинских до Карпатских гор». Смеется он: «А я вот говорю – давай сначала мы отметим встречу, я кое-что припас на этот вечер. А часть простора я тебе дарю, ты выбирай – закат или зарю». «Ну что ты, – отвечаю. – Как могу я часть простора унести отсюда?» Но акварель «Закат на берегу» уже взирает на меня, как чудо.

И мы сидим. Бьет ливень по двору. Кто с нами третий – тайну я открою: конечно, Муза. В мастерской нас трое. И это все, наверное, к добру!

И что нам ливень, град или метель, когда живет на белом свете Мастер! И в мастерской сияет акварель, друзьям и свету белому – на счастье!

В Витебске живут и вдохновенно работают художники и скульпторы, мои друзья, которых люблю и о которых не раз писал, посвящая им стихотворные строки.

Один из них – автор прекрасной парковой скульптуры, стоящей в шагаловском дворике – скульптор Валерий Могучий. Это особое произведение, которым любуются и фотографируются рядом многочисленные гости города. И мою книгу «Скрипка Шагала, или Здесь осталась его душа» я начал со стихов, посвященных Валерию Могучему:

 

Нежно звучала средь грома и крика

скрипка Шагала, еврейская скрипка.

Души печаля, роняя улыбки,

краски звучали, как звездные скрипки.

Что же вы, люди, поникли устало?

Пусть вас разбудит скрипка Шагала!

Чище кристалла, звонче звоночка,

скрипка Шагала – Витебска дочка.

Зло побеждала любовью великой

скрипка Шагала – бессмертная скрипка.

 

5 июля 1992 года на II Шагаловских днях состоялось торжественное открытие памятника Шагалу. А почти за год до этого 8 мая 1991 года вместе с Александром Гвоздиковым мы летели в Париж. И в руках моего друга-скульптора (чтобы не разбился) всю дорогу был макет памятника, который мы везли Валентине Григорьевне – подарок из Витебска родным Марка Захаровича.

Тогда я написал стихотворение «Он памятником стал» и посвятил его скульптору Александру Гвоздикову.

 

Над чернотою крыш средь облачных белил

Шагал летел в Париж на светлой паре крыл.

Не ангел, чтоб с него лепили идеал,

Не дьявол – ведь его на землю бог послал,

чтоб брезжила во мгле его искусства нить

и что-то на земле сумела изменить.

Когда-то над Двиной он отправлял в полет

и город свой и весь его народ.

И вот на склоне лет, как скульптор изваял,

неукротим и сед, в Париж летел Шагал.

Позванивала медь, как скрипка под смычком –

ему впервой лететь в обличии таком.

Он был из меди сам, и медным музы лик.

А к вечным небесам он на земле привык.

И что там – гром ли, тишь – он памятником стал.

Из Витебска в Париж сквозь тьму летел Шагал.

 

Так уже многие годы вдохновленный на земле и вознесенный в небеса живет в произведениях моих друзей великий Шагал.

Давид Симанович,

лауреат Шагаловской премии,

председатель Шагаловского комитета,

Витебск, Беларусь

 

Бюллетень Музея Марка Шагала. Выпуск 19-20. 

Витебск: Витебская областная типография, 2011. С. 50-54.

 



[1] Доклад прозвучал на ХХ Международных Шагаловских чтениях 4 декабря 2010 г.

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva