Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Людмила Хмельницкая. Социалисты



Людмила Хмельницкая

 Социалисты

(материалы к биографиям Ханы Розенфельд

и Абрама Гинзбурга)[1]

 

О том, что старшая сестра Беллы Розенфельд, жены Марка Шагала, и ее муж Абрам Гинзбург были активными членами социал-демократического кружка в Витебске, известно давно. Об этом писали в своих статьях Аркадий Подлипский и Валерий Шишанов.[2] Однако о подробностях их революционной деятельности было известно мало, что, собственно, и стало темой данного исследования.

Абрам Моисеевич Гинзбург (партийные псевдонимы «Шлеймке», «Андрей», «Григорий», «Ефим», «Наум», литературные - Г. Наумов», «Velox»)[3] родился 8 сентября 1878 года в местечке Ильино Велижского уезда Витебской губернии в семье купца 1-й гильдии. Среднее образование получил в Витебской мужской Александровской гимназии, где учился с 1889 по 1897 год. К шестому классу среди 33-х учеников, которые учились вместе с Абрамом Гинзбургом, были Шмуиль Вишняк, старший сын известного витебского банкира, Вячеслав Федорович, сын знаменитого адвоката и коллекционера, ставший впоследствии членом Витебской масонской ложи, и Берка Цетлин (Цейтлин), в будущем известный политический деятель 1917 года.[4]

Это было поколение, которое, несмотря на все запреты, увлекали революционные идеи. О годах учебы в Витебской гимназии Абрам Гинзбург вспоминал: «Уже в середине 90-х гг., примерно, в 1895-1896 г., начали создаваться гимназические кружки, сначала на почве самообразования, а впоследствии в целях ознакомления с революционными идеями. В 1896 г. удалось создать довольно большую сеть таких гимназических кружков; все наши старшие четыре класса были ими охвачены. К идеям марксизма мы подходили издалека; свое образование начинали с истории и критики нашей художественной литературы, с истории первобытной культуры и только постепенно подходили к современной экономике. Я помню очень хорошо все последовательное наслоение идей, которые ложились на наш молодой мозг. Я помню хорошо, как мы в первых наших кружках очень внимательно штудировали историю семьи, историю собственности, как мы трепали и обсуждали Липперта[5] и жадно ловили все книжки, которые в этой области появлялись. Я помню огромное влияние, которое на нас оказал Писарев и писаревщина. Мы довольно основательно изучили литературу 60-х гг., знали назубок и Писарева, и Добролюбова, и Шелгунова, постепенно с тали переходить к Михайловскому, Глебу Успенскому и другим представителям народничества. Потом пришла легальная марксистская литература - Бельтов, Струве, Туган-Барановский и др. Я не сказал бы, чтобы у нас ко времени окончания гимназии было какое-нибудь сложившееся мировоззрение. В голове было собрание идей, которые часто даже не вязались друг с другом. Нам нравились и Писарев, и Дарвин, и Спенсер, но мы многое брали у Михайловского, Глеба Успенского, у марксистов. Твердо мы усвоили только идею развития, идею борьбы, идею классов. К общим научным идеям присоединяли много от современной публицистики. В 6-м классе мы начали получать сначала тоненькими партиями, а потом все более и более значительными количествами нелегальную революционную литературу. Первые нелегальные произведения, которые нам попались, были нелегальные брошюры, переписанные на гектографе, принадлежавшие перу Льва Толстого («В чем моя вера?», «Чего не делать?»), потом «Что делать?» Чернышевского. Они привозились студентами и курсистками, приезжавшими на праздник домой. Постепенно стали попадаться женевские издания народнические, с одной стороны, марксистские - с другой. При всей сумбурности наших научных представлений о марксизме (я до окончания гимназии «Капитала» еще не читал, мои близкие друзья и товарищи, Боря и Лева Петлины, ушли несколько вперед, они уже читали в то время первую главу) и о задачах рабочего движения, - нам помогало большое стремление идти в народ, стремление к борьбе за свободу, к борьбе за революцию. Каких-либо определенных представлений о том, какими методами все это делать, у нас, конечно, не было; мы просто были людьми определенных настроений и только искали.

<...> Большая группа наших гимназистов одновременно с самообразованием занялась культурной работой среди массы, по необходимости тогда, еврейской массы. Будучи в 7-м классе, мы давали бесплатные уроки ряду лиц, которые искали знаний и которые искали, я бы сказал, не только знаний, но и определенной профессии, и притом свободной интеллигентской профессии. У нас было около 40-50 таких учеников - все взрослые люди».[6]

Окончив гимназию, Абрам Гинзбург хотел поступить в университет. Однако из-за того, что  в гимназии он получил «неблагоприятную характеристику» и ему было «поставлено на вид» то, что он «начал интересоваться вопросами самообразования и увлекаться социалистическими идеями», его не приняли ни в Петербургский университет, ни даже в Казанский, который славился своим либерализмом.[7] Осенью 1897 года Гинзбург вернулся в Витебск и вынужден был в нем зазимовать. Это время он использовал для того, чтобы активно включиться в рабочее движение.

По словам самого Гинзбурга, «Витебск особой роли в рабочем движении не играл и не мог играть».[8] Происходило это по той причине, что в городе не было крупных промышленных предприятий. Весь «витебский капитализм» того времени был представлен только разного рода мастерскими и небольшими фабриками, где работало от 10 до 80 человек.[9]  Первые кружки самообразования организовал в Витебске Абрам Амстердам (1872-1899), который с 1891 года, после выселения евреев из Москвы, жил в городе. «Амстердамские кружки», состоявшие из учащейся молодежи, рабочих и ремесленников, призваны были развивать чувство национального самосознания, интерес к культурным и социальным вопросам. В 1897 году Абрам Амстердам был арестован, а спустя еще два года утонул, купаясь в Днепре в Шклове.

Ближайшим другом Амстердама в Витебске был Хацкель Усышкин, который и привлек Абрама Гинзбурга к нелегальной работе. Деятельность витебских революционеров в то время была весьма скромной. Весь их штаб, как позднее вспоминал Гинзбург, «помещался в одной конспиративной комнате возле городской каланчи, на очень высокой мансарде».[10]

Однако витебские социалисты сильно отличались от своих собратьев в других городах. «Если назвать виленских рабочих «миснагдим», - вспоминал позднее один из участников движения, - то к витебским рабочим и революционерам должно применить эпитет «хасиды от социализма». Если виленские рабочие отличались трезвым отношением к делу и к своей работе, то витебские социалисты того времени представляли собою элемент экзальтированный. Они нередко были недовольны черствостью виленцев и минчан. Витеблян называли «малохим» (ангелы), как людей, витающих в небесах».[11]

На начальном этапе Гинзбург был привлечен к пропагандистской работе. Он получил два кружка, в каждом из которых было по 10 человек. В состав этих кружков входило несколько женщин, среди которых оказалась и дочь богатого витебского ювелира Хана (Анна) Розенфельд (1881-1956).

Как 16-летняя девушка из буржуазной семьи оказалась членом революционного рабочего кружка, понять сложно. Ее отец, купец 2-й гильдии Шмуль-Неух Розенфельд, владел в Витебске двумя ювелирными магазинами - на Смоленской и Вокзальной улицах. Уважение к религиозной учености и занятиям коммерцией было в традициях семьи - дед Ханы, Борух-Аарон Левьянт, в прошлом был богатым торговцем, но до глубокой старости продолжал усердствовать в изучении Торы.  Отец Ханы был столь же традиционен. Он регулярно посещал синагогу и занимался благотворительностью. В 1890-х - 1910-х годах в одном из принадлежавших ему домов на Офицерской улице была открыта Талмуд-Тора, а сам был одним из ее старшин.[12]

В семье успешного витебского ювелира Шмуля-Неуха Розенфельда было восемь детей - шестеро сыновей и две дочери. Будто бы желая остановить время, родители не стремились дать им светское образование, ограничившись приглашением в семью только традиционного меламеда.

Хана никогда не противопоставляла себя семье, не вступала в открытый конфликт с ее ценностями. Наоборот, в трудные моменты жизни она всегда искала помощи в родительском доме и знала, что ее обращения будут услышаны. Хана с детства жила и воспитывалась в буржуазной среде и никогда не отказывалась от преимуществ, которые давало ее социальное положение. Она любила хорошо одеваться, что было зафиксировано даже протоколом жандармского управления, установившего за ней слежку: «Лет 18-20; брюнетка; полного среднего роста; фигура тонкая, стройная; лицо небольшое; нос короткий; волосы черные; взгляд быстрый; походка довольно красивая. Одевалась: черная короткая жакетка и белая до колен пелеринка - последней моды; юбки разные, но более черные, шляпа касторовая коричневая (форма пушкинской), щегольская с одним сероватым пером. Лиф или блузка, преимущественно пунцовые».[13]

Видимо, главной причиной, побудившей девушку, которая получила только «домашнее образование», примкнуть к кружку Абрама Гинзбурга, была жажда общения и новых знаний. «Начал я с ними занятия с истории первобытной культуры», - вспоминал позднее Гинзбург.[14] Возможно, если бы родители Ханы позволили ей в свое время окончить гимназию и предоставили возможность дальнейшего самостоятельного выбора жизненного пути, ее жизнь сложилась бы иначе. Перспектива дожидаться времени, когда родители выберут ей приличного жениха, с которым она начнет размеренную жизнь, Хану привлекала мало. Будучи натурой самостоятельной и постоянно ищущей, весь нерастраченный пыл юности она направила на изучение мало знакомых ей социальных вопросов и общение с социалистами, личности которых казались весьма привлекательными.

«Первый период витебской работы, - вспоминал позднее Абрам Гинзбург, - отличался высокими идеалистическими настроениями».[15] Рабочие производства стали организовываться в «кассы», куда уплачивались небольшие взносы. Вскоре рабочие пришли к организации межкассовых сходок - объединению всех производств в общий орган, своего рода профессиональный союз. С осени 1897 года начались стачки, во время которых выдвигались экономические требования - повышения заработной платы и 12-часового рабочего дня. «Организация к весне разрослась, - вспоминал Гинзбург. - Вместо одной конспиративной квартиры появилось 5-6 квартир; сложилось много кружков <...>; число организованных рабочих достигло нескольких сот, были попытки связаться и с "Бундом"».[16]

Чем Хана увлеклась больше - идеями рабочего движения или личностью Абрама Гинзбурга, который был «молод, независим и горел желанием революционной работы»[17]  - сказать сложно. Однако после того, как при подготовке к празднованию 1 Мая были арестованы некоторые члены социал-демократического комитета, который координировал работу межкассовых сходок, Хана Розенфельд вместе с Абрамом Гинзбургом, работавшим там с самого начала, вошла в состав нового комитета.

К этому времени рабочее движение в Витебске уже вышло на улицу. Гинзбург вспоминал: «Все свидания агитаторов происходили у нас, как и в других еврейских городах, на центральной улице. В вечерние часы, после работы, агитаторы  встречались с агитируемыми в условленном месте - на Замковой улице. Так как число агитаторов возросло и агитируемые тянули за собой новые связи, то улица была заполнена гуляющими работницами и рабочими. Это не могло не привлечь внимания полиции. Начался фактический переход из одной «стадии» в другую: началась открытая борьба с полицией за право гулять на Замковой улице. Борьба шла открыто: полиция разгоняла рабочих силой, но рабочие переходили с тротуара на тротуар, уходили на другую улицу, там снова собирались и выходили вторично на ту же улицу. При этом пошли в ход палки. Если зимой и весной главным пунктом биржи была Замковая улица, то летом центром сделался «Дворянский садик». Однажды борьба за биржу вылилась чуть не в демонстрацию с пением и криками. Это создавало очень напряженные отношения с полицией. Что было для нее тайным, то становилось явным. Начались преследования отдельных рабочих и кружков. Чаще происходили аресты и нападения на улице. Вследствие этого мы вынуждены были при маленькой территории города вынести нашу организацию за город. Летом 1898 года мы перенесли работу в леса. Все наши кружковые, межкассовые, комитетские собрания происходили за городом, на дорогах и в лесах».[18]

Видимо, как раз об этом периоде существования организации писала в своих мемуарах Белла Шагал, вспоминая поздний приезд старшей сестры Ханы с друзьями на дачу, которую снимало за городом семейство Розенфельдов: «Однажды в пятницу вечером, когда мы уже легли, нас разбудили возгласы и смех. Не вставая с постели, я смотрела сквозь жалюзи. Это старшая сестра и ее друзья приплыли на лодках.

Она разбудила Шаю, кухарку, и поставила на стол все, что было приготовлено на завтра. С шумом и смехом компания наворачивала рыбу и холодную курицу, забыв о том, что вокруг, на дачах, все давно уже спят. Наконец не выдержал наш ребе - выскочил на веранду босиком, в ночной рубахе до пят, и прогнал буянов. Седые волосы, борода, длинные руки - все взметалось, как на ветру.

- Вон отсюда, бесстыдники! - кричал он хриплым голосом. - Сгиньте, безбожники!

И хотя все эти молодые люди были ярыми социалистами и не боялись даже полиции, перед ребе они превратились в маленьких детей и послушно ушли. Мы слышали только, как они поют в лесу по пути к реке, где их ждали лодки».[19]

К концу лета 1898 года сыскной полиции и жандармерии стало известно о причастности Абрама Гинзбурга к социал-демократической организации. Он вынужден был покинуть Витебск и уехал в Харьков. Отучившись один курс в Харьковском университете, летом 1899 года Гинзбург переехал в Двинск (нынешний Даугавпилс), где стал членом тамошнего комитета. С витебскими товарищами Гинзбург установил «живую связь».

Состав витебского комитета к тому времени изменился. Во главе его теперь стояли три человека: Берка Цейтлин, гимназический товарищ Гинзбурга, Григорий Лурье и Хана - теперь Анна Самойловна - Розенфельд. В Двинске Гинзбург организовал «небольшую печатную мастерскую, в которой издавал на машине и гектографе агитационные бюллетени, отзывавшиеся на важнейшие злобы дня социальной и политической жизни».[20] Воспользоваться услугами своего издательства он предложил витеблянам. Те охотно согласились. «Мне было поставлено условие, - вспоминал Гинзбург, - чтобы листовки издавались на еврейском языке, а так как не было пишущей машинки с еврейским шрифтом, то я очень много труда потратил на то, чтобы приспособить еврейский шрифт к пишущей машине. Я ездил для этого в Ригу и Вильну, искал там печатников, которые могли бы сделать резиновую форму для пишущей машины. В конце концов мне такую форму в Риге сделали, но она работала недостаточно четко, и мне приходилось выслушивать постоянные упреки из Витебска, что листки невозможно читать».[21]

На необходимости  вести агитацию в среде еврейских рабочих на идише, а не на русском языке в свое время настоял еще Усышкин. «Нам, интеллигентам, владевшим русским языком, как родным, - писал Абрам Гинзбург, - было очень трудно свыкнуться с мыслью об агитации на еврейском языке, но Усышкин был достаточно настойчив для того, чтобы переломить нашу психологию и заставить учиться еврейскому языку и приспособиться к распространению еврейской литературы».[22]

Один из агитационных листков витебскими социал-демократами был выпущен по поводу сильно нашумевшей истории с убийством рабочего Менделя Кивенсона, который 18 июня 1899 года был найден повешенным в арестантской камере Витебского городского полицейского управления. Еще в 1897 году за участие в рабочем движении слесарь Кивенсон был выслан в Велиж под надзор полиции. В июне 1899-го на улице в Витебске его встретил агент сыскного отделения Иосель Смолаковский, которого в рабочих кругах звали «Иоська-Подворотник». Он арестовал Кивенсона, хотя срок надзора над тем уже закончился. При обыске у рабочего обнаружили письмо, указывавшее на то, что он продолжал участвовать в революционном движении. Три дня его продержали в арестантской камере и подвергали пыткам, требуя выдать товарищей. 18 июня, когда сестра Кивенсона принесла в камеру обед, она нашла его повешенным.

Рабочие предполагали, что Иоська-Подворотник с подручными довели Кивенсона до смерти пытками, а потом для вида повесили. Вокруг полиции собралась большая толпа евреев, преимущественно рабочих. По окончании вскрытия трупа, естественно, не установившего факт убийства, группа примерно в 500 человек отправилась на Гуторовскую улицу, где жил Подворотник. Толпа ворвалась в квартиру, устроила там разгром, но самому виновнику с женой удалось спрятаться в соседней нежилой постройке.

Другая толпа караулила у больницы, намереваясь устроить демонстративные похороны. Полиции пришлось пустить в ход силу и даже вызвать полуроту Закатальского полка, чтобы рассеять толпу. Похоронили Кивенсона тайно глубокой ночью.

В ночь на 25 июня в городе по поводу убийства Кивенсона появились прокламации на русском и еврейском языках за подписью Витебского социал-демократического комитета. Прокламации носили явно социально-политический характер, причем, прокламация на идише была составлена в более резких выражениях, чем прокламация на русском языке (см. приложения 1-2).

4 июля на Лучесском кладбище на могиле Кивенсона была организована демонстрация, в которой участвовало более 400 человек. На могилу возложили металлический венок с двумя лентами, красного и черного цвета. Были произнесены речи, исполнены революционные песни. Толпа с кладбища с революционными песнями направилась в город, и только дойдя до Могилевского базара, спокойно разошлась.[23] По этому поводу Витебский социал-демократический комитет при помощи Абрама Гинзбурга выпустили второй листок.

В середине ноября 1899 года, во время очередного призыва новобранцев, социал-демократы распространили в городе прокламацию на идише (или «еврейском жаргоне», как писала пресса того времени) в количестве 700 экземпляров. В ней указывалось на тяжелые условия солдатской службы и на то, что огромные расходы на содержание армии ложатся на трудящееся население. В то же время говорилось о том, что пролетариат не имеет внешних врагов, а его внутренним врагом могут быть лишь капиталисты и их орудие - правительство.

Прокламация появилась на фабриках и в мастерских утром 17 ноября, накануне отъезда первой партии новобранцев. Проводить их на вокзале собралось около 200 рабочих и работниц. Началась демонстрация. Говорили речи, пели «Марсельезу» и еврейские революционные песни, выкрикивали лозунги «Долой самодержавие!», «Проклятие королю всех счастливых!» и др. К вокзалу были вызваны жандармы, городовые и сыщики, которые шашками и палками стали разгонять рабочих. Толпа бросилась врассыпную, было арестовано 15 человек.[24]

Одновременно с прокламацией против милитаризма комитет, в который входила Хана Розенфельд, распространил много агитационной литературы на еврейском и русском языках. «Осенью и зимой 1899-1900 гг., - вспоминал позднее Григорий Лурье, - политическое подполье на время как бы полулегализовалось явочным порядком. Революционная песня стала обычным спутником работы в мастерских».[25]

Поздней осенью 1899 года Абрам Гинзбург оставил Двинск и отправился в Екатеринослав, «чтобы иметь возможность свободно работать». Как истинный революционер, свободой Гинзбург считал возможность заняться агитацией среди фабрично-заводских рабочих вместо работы с малосознательной «мелко-ремесленной массой».[26]

С января 1900 года Екатеринославский комитет РСДРП начал издавать газету «Южный рабочий», и Абрам Гинзбург активно включился в подготовку издания, для которого привез из Вильно около двух пудов шрифта. Вскоре он выступил с предложением созвать II съезд РСДРП и активно включился в его подготовку. Для проведения съезда был намечен Смоленск, где «господствовали патриархальные полицейские нравы».[27] Съезд назначили на 6 мая 1900 года, но провести его не удалось - 16 апреля в Екатеринославе произошел грандиозный провал, который унес почти весь состав комитета. Абраму Гинзбургу посчастливилось остаться на свободе. 

Тем временем витебские социалисты продолжали свою работу. В ночь на 24 января 1900 года была распространена  по предприятиям и разбросана по дворам составленная социал-демократическим комитетом гектографированная прокламация на идише «Всеобщий еврейский рабочий союз в России и Польше».[28]

Деятельность социалистов и активистов рабочего движения в городе вызывала все большее беспокойство полиции и жандармерии. 29 февраля 1900 года заведующий Особым отделом Департамента полиции Л.А. Ратаев писал начальнику Московского охранного отделения С.В. Зубатову: «В Витебске устроена правильная организация пропаганды революционных идей среди ремесленных классов. Во главе стоит местный «комитет». <...> Пропаганда уже достигла большого успеха; настроение среди рабочих наэлектризованное и вызывающее при всяком удобном случае, особенно по отношению к чинам полиции. В театре известный сорт интеллигенции устраивают сборища и тоже держат себя крайне вызывающим образом. Нелегальная литература также появляется периодически в большом количестве. <...> Силы местной полиции крайне слабы, а все предпринимаемые меры для разведок среди революционеров делаются тотчас известными последним и своевременно со смехом парализуются».[29]

В марте 1900 года в Витебск из Москвы прибыл «летучий отряд филеров», который должен был выявить членов «витебского противоправительственного (революционного) кружка еврейской молодежи». Через пять с половиной месяцев работы отряда в ночь на 30 августа 1900 года в городе одновременно было произведено  47 обысков и арестовано 27 человек.[30] И хотя имя Ханы Розенфельд, «многим известной как революционерка»,  фигурировало в документах следствия, и за ней было установлено наблюдение (в своих донесениях филеры называли девушку «Стрижка»), ей удалось избежать ареста и скрыться из Витебска. 12 марта 1901 года был разослан циркуляр со списком разыскиваемых лиц, которых при обнаружении следовало «обыскать, арестовать и препроводить в распоряжение начальника Витебского губернского жандармского управления». Под № 40 значилась «Розенфельд, Хана Неухова, дочь витебского 2-й гильдии купца».[31] Начальником Московского охранного отделения было распространено описание ее особых примет.

Почти год Хана скрывалась от полиции в разных местах. В августе 1901 года она оказалась в Кременчуге, куда к тому времени перебрался Абрам Гинзбург и куда приехал после освобождения из тюрьмы его гимназический товарищ Берка Цейтлин, работавший теперь под псевдонимом Борис Батурский. «Это был высокоодаренный юноша, - характеризовал его Гинзбург, - с прекрасным теоретическим складом ума, с глубокой эрудицией по вопросам марксизма. Он прошел и практически революционную школу, проработавши в Витебской организации почти около 2-х лет, являясь центром этой организации, ее идейным руководителем и практическим организатором».[32]  

Продолжая выпуск газеты «Южный рабочий», для печатания шестого номера Гинзбург перебросил подпольную типографию в Николаев. На имя одного из членов группы была снята квартира, где установили оборудование. Хане поручили «ближайшее наблюдение за типографией». Она поддерживала «связь с внешним миром», хотя «большею частью находилась в квартире, помогая в технике работы». «Работа в этой типографии шла бы не дурно, - писал позднее Абрам Гинзбург, - если бы не такие стены, которые выдавали шум, происходивший во время накатывания вала. На этот шум обратили внимание соседи, и приходилось по вечерам работу прекращать».[33]

Типографию в Николаеве пришлось вскоре закрыть и тайно переправить в Херсон. За два месяца работы в Херсоне были напечатаны два номера одесской газеты «Рабочее слово», «Воззвание к обществу» и несколько прокламаций.[34]

В конце 1901 - начале 1902 года в Елисаветграде прошел съезд южно-русских социал-демократических организаций. На нем было принято решение создать областную организацию под названием «Союз южных комитетов и организаций РСДРП». Был создан ЦК в составе трех лиц, куда вошел и Абрам Гинзбург.

Работа «Союза», однако, не успела развернуться. Вскоре организация провалилась. В конце января 1902 года все южные организации начали готовиться к демонстрации 19 февраля. Начали к этому дню готовиться и жандармы. 8 февраля в Одессе был арестован почти весь комитет. Абрам Гинзбург, Борис Цейтлин и Хана Розенфельд в это время находились в Елисаветграде. Однако и до их ареста оставалось уже недолго. Вот как описывал провал сам Гинзбург: «[В Елисаветграде] мы немедленно приступили к оборудованию новой типографии, установив ее в квартире частного учителя. <...> В Елисаветграде у нас не было больших связей, круг знакомых был очень ограничен, и потому мы имели весьма малый выбор явок и ночевок. Вскоре после одесских арестов, 8-го февраля, произошли аресты 6-7 человек и в самом Елисаветграде. <...> Мы решили свернуть на несколько дней типографию, чтобы переждать день 19 февраля. Отпечатав и разослав листок к 19 февраля, мы действительно в ночь с 15 на 16 февраля нагрузили на себя все содержимое типографии и отправились в одну знакомую усадьбу на окраину города для того, чтобы на несколько дней закопать криминальный материал. Расстояние от типографии было очень большое. Груз был тяжелый, и когда мы дошли до нашей усадьбы, мы были уже в состоянии полного утомления. Здесь же пришлось затратить много сил для того, чтобы как следует закопать и законспирировать довольно объемистый наш груз. Мы закончили работу только около половины третьего ночи и отправились из усадьбы в город для того, чтобы найти где-нибудь приют на ночь. Только один из нас, Борис Цейтлин, имел квартиру, живя открыто в качестве поднадзорного, мы же, остальные, Розенфельд, я и работница Родя Терман, работавшая в типографии, не знали определенно, куда направиться. Проходя по одной из улиц, мы наткнулись на знакомого рабочего Янкелевича, который стоял у ворот <...>. Янкелевич начал нас зазывать к себе, убеждая, что необходимо, по крайней мере, отдохнуть и закусить. Мы поддались его убеждениям, и все четверо отправились к нему в мастерскую. Здесь глазам нашим представилась ужасная картина: стояли два рабочих, которые бросали в печку свежеотпечатанные номера «Южного рабочего» <...>. Мы немедленно остановили эту геростратову работу и предложили рабочим удалиться. Сами же закусили и до того размякли, что решили заночевать тут же, в мастерской.

Мастерская представляла из себя маленькую комнатку, сплошь уставленную верстаками. Посередине стояла круглая скамья. Мы расположились все пять на ночь. В 6 ч. утра поднялся страшный стук в дверь, и вскоре на пороге показался пристав, а за ним вся жандармская часть Елисаветграда. Оказалось, что жандармы направились для производства обыска в квартиру отца Янкелевича, живущего напротив; не найдя там Янкелевича, они, по указанию отца, пришли в мастерскую. Жандармы были чрезвычайно удивлены видом мастерской, увидав незнакомых людей. Опрос наш поставил их в недоуменное положение, так мы все оказались, кроме Цейтлина, людьми не местными, а чемодан со свежими номерами «Южного рабочего» свидетельствовал о характере нашего пребывания.

Я заявил, что чемодан привезен мною и литература принадлежит мне, и что никому из товарищей содержимое чемодана неизвестно, что от всяких дальнейших показаний, где, откуда и когда я получил чемодан, я отказываюсь. Вдобавок, паспорта, мой и Розенфельд, были фальшивыми и не имели на себе никакого явочного штампа. Розенфельд была по паспорту Фрейда Блатман, а я виленский мещанин Хаим Израилевич Эберштейн. Оказалось к тому же, что не весь криминальный материал был нами аккуратно выгружен в усадьбе. У меня в кармане оказались отдельные буквы шрифта, верстатка, шило, которое я тут же бросил под верстак, и брошюра А.А. Богданова на какую-то социально-экономическую тему.

В отношении жандармов мы сразу взяли очень требовательный и протестующий тон, и это в конец смутило недалекого Елисаветградского жандармского полковника Лабзина, давно заросшего провинциальной тиной. Из квартиры мы были вскоре после обыска развезены по разным тюрьмам, а через 11 дней мы все были отправлены из Елисаветграда под усиленным конвоем в Одессу. В Одесской тюрьме мы узнали и ближайший повод нашего ареста. Оказалось, что мы сделались жертвой чистой случайности. В день нашего ареста на улице был застигнут один молодой одесский портной, разыскивавшийся елисаветградской полицией. В кармане пальто этого рабочего оказался адрес квартиры отца Янкелевича, и, как сказано уже, от отца Янкелевича полиция отправилась к нам. Если бы мы не убеждали Янкелевича остаться для компании с нами и пустили его на ночь к отцу домой, мы, вероятно, избегли бы ареста. <...>

В тюрьме мы просидели около полутора лет и были высланы в Якутскую область на 6 лет».[35]

При «тайном посредничестве надзирателя Елисаветградского земского арестного дома» Хана Розенфельд  и Родя Терман передали на волю своим родственникам записки, которые, однако, попали в руки жандармов. Письмо, которое Хана адресовала отцу, называя его в целях конспирации «любимый дядюшка», она написала на идише. В нем она излагала обстоятельства ареста, называла свое вымышленное имя, просила передать ей книги «исторические и беллетристические и самоучитель французского языка», а также помочь «устроить с обедами».[36]

Хотя это письмо Ханы Розенфельды в Витебске не получили, из анонимного письма в марте 1902 года в семье все же узнали о том, что она находится в Одесской тюрьме. По поручению отца один из братьев (по всей видимости, Исаак Розенфельд) поехал в Одессу. Не зная, что Хана скрывается под именем Фрейды Блатман, в жандармском управлении он оставил 20 рублей на ее настоящее имя, которые ему потом вернули с объяснениями, что «такой арестованной нет». [37]

Против Ханы были выдвинуты обвинения в том, что она «состояла одним из деятельных членов преступного кружка в г. Витебске, была в близких отношениях с выдающимися членами такового, посещала конспиративную квартиру Соскина, имела собственную конспиративную квартиру, занималась воспроизведением революционных воззваний <...> и распространяла таковые по Витебску».[38]

Родители сильно переживали за судьбу дочери. 1 октября 1902 года на имя директора Департамента полиции они написали прошение с просьбой в связи с окончанием предварительного следствия «освободить нашу девицу Хану Розенфельд, содержащуюся в Одесской тюрьме, из тюремного заключения с отдачей ее, до получения приговора, под надзор полиции».[39] Однако практически ничего уже сделать было невозможно.

Абрама Гинзбурга из Одесской тюрьмы после волнений среди заключенных, сопровождавшихся голодовкой и избиениями, в августе 1902 года перевели в Ломжинскую тюрьму, а оттуда - в Петропавловскую крепость, где он сидел с 31 августа 1902 по 26 июня 1903 года.[40]

По «высочайшему повелению» от 9 июля 1903 года Хане Розенфельд, Абраму Гинзбургу и другим лицам, проходившим по «витебскому делу», была назначена высылка в Восточную Сибирь на 8 лет. В марте 1904 года заключенные прибыли в Якутск и были водворены на жительство в селе Чурапча.

Для семьи Розенфельдов это был серьезный удар. И хотя многие семьи в Российской империи того времени оказались в сходной ситуации, старшее поколение Розенфельдов это мало утешало. Дочь-социалистка ломала всю систему их традиционных ценностей и с точки зрения буржуазной морали стала позором семьи.

Однако, возможно, именно драматичная судьба Ханы оказала влияние на отношение родителей к образованию других детей. До ареста Ханы три старших брата - Исаак, Арон и Яков - только «занимались торговлей вместе с отцом». После ареста Ханы Исаак, которому было уже 24 года, получил возможность поехать учиться за границей - видимо, старшие Розенфельды посчитали образованность меньшим злом, чем возможное участие в социальном движении. В январе 1903 года Исаак получил заграничный паспорт и уехал учиться сначала в Гисенский университет, а затем записался на философский факультет Бернского университета. Вскоре за ним последовал Яков, которому было 20 лет (это, правда, все равно не уберегло его от ареста в 1905 году за перевозку нелегальной литературы). В ноябре 1902 года 17-летний Мендель стал готовиться к экзамену за пятый класс гимназии, 15-летний Израиль собрался поступать в коммерческое училище.  13-летний Абрам к этому времени уже учился в Скопинском реальном училище. [41] Самая младшая из детей Белла или Берта (будущая жена Марка Шагала) была отдана в Витебске сначала в частное женское училище Раисы Милинарской, а затем - в правительственную женскую Алексеевскую гимназию. «Из всех детей нашего семейства Берта была единственной, которая имела нормальное детство», - вспоминал позднее ее брат Яков Розенфельд.[42]

И только дед Ханы со стороны матери, Борух-Аарон Левьянт, даже слышать не хотел ни о каких нововведениях. Шагал, познакомившись с дедом своей невесты, дал ему саркастичную характеристику: «Дед ее, убеленный сединами длиннобородый старик, швырял в печку все, написанное по-русски: книги, документы. Его возмущало, что внуки ходят в русскую школу. Незачем, незачем! Все в хедер, все - в раввины! Сам он только и знал, что молиться с утра до ночи».[43]

В ссылке в Якутии Абрам Гинзбург и Хана Розенфельд стали мужем и женой.[44] В начале 1905 года Гинзбургу удалось бежать. Видимо, скоро за ним последовала и Хана. В 1907 году у них родился сын Валентин, около 1908-го - еще один, Леонид. Хана быстро отошла от революционной деятельности и занялась воспитанием детей. К общественной и политической работе она уже больше никогда не возвращалась.

После ареста и ссылки на протяжении всех последующих лет Хана поддерживала связи со своими родителями, братьями и сестрой. Она приезжала в Витебск на семейные праздники. Об одном из таких праздников в своих воспоминаниях писала Белла Шагал: «Меня [осаждают] старшие сестра и братья, которые съехались из больших городов. Для меня они такие же чужие, как и остальные гости. Я не вижу их весь год. Братья учатся где-то далеко от дома, сестра живет где-то еще. В этом году она привезла с собой двоих сынишек. Они лезут ко всем на колени, выбирают, у кого ноги подлиннее, и просят, чтобы их покачали...».[45]

В первой половине 1906 года Абрам Гинзбург стал членом Московского, затем Рижского комитетов РСДРП, примкнул к меньшевикам. С конца 1906 до начала 1910 года работал в Петербурге, преимущественно в легальной и полулегальной сфере. Был одним из руководителей профсоюза металлистов и членом Центрального бюро профсоюзов, входил в состав редакции журнала «Профессиональный вестник». Когда в январе 1910 года в Петербурге стал выходить ежемесячный легальный общественно-политический журнал «Наша заря», орган меньшевиков-ликвидаторов, Гинзбург был в числе его создателей и постоянных авторов.

С 28 декабря 1909 по 6 января 1910 года в Петербурге состоялся Первый всероссийский антиалкогольный съезд, на котором собрались научные и общественные деятели из разных уголков Российской империи для того, чтобы, как сообщало рекламное объявление учредителей съезда, с одной стороны «путем обмена мнений выработать общие основания для дружной планомерной работы в деле народного отрезвления», а с другой - «самым широким образом пропагандировать идею трезвости и тем положить основу общественному движению за полное отрезвление народа».[46] Социал-демократы воспользовались трибуной съезда для пропаганды своих идей, за что некоторые из них были арестованы. В их числе оказался и Абрам Гинзбург, который после трехмесячной отсидки был выслан из Петербурга.[47]

Местом высылки был назначен Витебск. Там вместе с женой и сыновьями он прожил почти два года. Временную передышку в общественной деятельности Гинзбург использовал для того, чтобы в 1911 году сдать экзамены за курс юридического факультета Петербургского университета.

В 1912 году Гинзбурги переехали в Киев. Абрам стал сотрудником газеты "Киевская мысль", которая скоро стала самой крупной по тиражу провинциальной газетой Российской империи. Он отошел в сторону от местной нелегальной работы и ограничился поддрежанием связей с немногочисленными легальными рабочими организациями. Изучял положение рабочих, по результатам своих исследований в 1913 году он издал книгу "Бюджеты рабочих Киева".

Февральскую революцию 1917 года Абрам Гинзбург встретил с энтузиазмом. Стал членом Киевского комитета РСДРП (меньшевиков), членом исполкома Киевского совета рабочих депутатов. На выборах Городской думы по списку меньшевистско-эсеровско-бундовского блока был избран гласным и товарищем (заместителем) городского головы. Незадолго до Октябрьского переворота был назначен товарищем министра труда во Временном правительстве (при министре Кузьме Гвоздеве).[48]

К Октябрьской революции Гинзбург отнесся резко отрицательно, рассматривая ее как результат анархии в стране. После утверждения советской власти в Киеве отошел от политической деятельности и работал в кооперации, Губсовнархозе, Губплане и других организациях. В 1920 году в Киеве вышла его книга "История социализма и рабочего движения".

Летом 1922 года Гинзбурги перебрались из Киева в Москву, куда к этому времени уже переселились из Витебска родители Ханы и ее братья Абрам и Мендель. Абрам Гинзбург стал работать в аппарате Высшего Совета народного хозяйства и одновременно в 1923-1930 годах преподавал в Московском институте народного хозяйства им. Г.В. Плеханова, где был профессором и заведовал кафедрой экономики промышленности. В 1923 году в Москве умер Шмуль-Неух Розенфельд. Его супруга Алта пережила мужа на 20 лет.

Профессиональная карьера Гинзбурга в столице складывалась достаточно успешно. В 1925-1927 годах по материалам своих лекций он издал курс "Экономика промышленности" (в двух частях). В 1928-м стал председателем коллегии планово-экономического управления и заведующим конъюнктурного бюро ВСНХ. В следующем году был назначен председателем Института промышленно-экономических исследований при ВСНХ, участвовал в разработке первых перспективных планов развития промышленности.

Валентин Гинзбург пошел по стопам отца и стал экономистом. К 1930 году он служил в ВСНХ РСФСР. Младший Леонид стал инженером и работал в кабинете электрификации при институте народного хозяйства им. Плеханова. Их мать Гинзбург Хана Наумовна по-прежнему оставалась домохозяйкой.[49]

Провалы и неудачи социально-экономической политики ВКП (б) в конце 1920-х - начале 1930-х годов вынудили партийное руководство искать виноватых за срывы темпов индустриализации и коллективизации среди «вредителей» из числа «классовых врагов». Очередные громкие процессы готовились ОГПУ после арестов в 1930 году трех крупных групп специалистов. Первая включала верхушку инженерии и ученых, вторая - известных аграрников, служивших в Наркомфине и Наркомземе, третья - экономистов и плановиков, бывших членов партии меньшевиков, работавших в Госплане, ЦСУ и других хозяйственных и научных учреждениях. ОГПУ было сфабриковало соответственно три антисоветских подпольных партии: «Промпартия»(по связям с этой организацией в 1930 году был арестован брат Ханы Яков Розенфельд), «Трудовая крестьянская партия» и «Союзное бюро ЦК РСДРП (м)». По делу последней в конце 1930 года арестовали Абрама Гинзбурга.

Дело "Союзного бюро РСДРП (м)" было, по сути дела, расправой над группой старых социал-демократов, формально покинувших ряды РСДРП в начале 1920-х годов. По версии следствия, меньшевики контактировали с «Промпартией» и «Трудовой крестьянской партией», критиковали форсированные темпы индустриализации, обсуждали возможные действия интеллигенции в случае народного восстания против И. Сталина.

Открытый процесс над бывшими меньшевиками прошел с 1 по 9 марта 1931 года в Москве в Колонном зале Дома Союзов. Обвиняемым вменялся в вину саботаж в области планирования хозяйственной деятельности, связь с иностранными разведками (см. приложение 3). Первоначально показания арестованных подтверждали только то, что они действительно участвовали в оппозиционных консультациях в узком кругу. Но под давлением следователей ОГПУ часть бывших меньшевиков призналась в том, что они были связаны с эмигрантским филиалом меньшевистской партии, а также занимались «вредительством». Те меньшевики, которые согласились принять версию следователей, были осуждены на публичном процессе, остальные - в закрытом порядке.

Коллегией ОГПУ 9 марта 1931 года Абрам Гинзбург, проживавший в Москве по улице Садово-Кудринской, д. 21, кв. 47, был приговорен к 10 годам заключения и 5 годам поражения в правах.  Для отбывания срока его направили сначала в Верхнеуральск, а потом в Челябинск. Но, похоже, ни Хане, ни ее сыновьям уже больше никогда не суждено было увидеть ни мужа, ни отца. Почти все меньшевики, обвиненные по делу «Союзного бюро», были затем уничтожены в ходе Большого террора. Но данным научно-исследовательского центра «Мемориал» в Санкт-Петербурге, 27 декабря  1937 года тройкой УНКВД по Челябинской области Гинзбург Абрам Моисеевич, «родился в 1878 г., Витебская губерния; образование высшее юридическое; РСДРП (м); заключенный», был приговорен к высшей мере наказания и расстрелян в Челябинске 30 декабря того же года.[50] По первому обвинению он был реабилитирован 13 марта 1991 года «за отсутствием состава преступления», по второму - 31 марта 1989 года по постановлению прокуратуры Челябинской области. Однако дважды реабилитированный, но однажды расстрелянный, воскреснуть он уже не мог.

По воспоминаниям племянника Бориса Розенфельда, «тетя Аня» после ареста мужа работала гардеробщицей в университете.[51] Все последующие годы она тихо прожила в Москве и умерла в 1956 году. Леонид погиб во время Великой Отечественной войны. Валентин вернулся с фронта, где был тяжело ранен, и умер в начале 1970-х годов.[52]

 

Людмила Хмельницкая,

Витебск, Беларусь

 

Приложение 1.

Из прокламации Витебского социал-демократического комитета по поводу убийства М. Кивенсона на русском языке. Июнь 1899 г.

Товарищи!

Та самая полиция, которая могла замучить насмерть бедного рабочего, которая обращается с рабочим, как со скотом, имеет достаточно наглости, чтобы заявлять, что она охраняет порядок... Да, она, действительно, охраняет порядок, но такой порядок, при котором мы создаем своими руками все и не имеем ничего; такой порядок, при котором от наших трудов жиреют наши хозяева, а нам достаются одни только жалкие крохи... Рабочему не позволяют даже жаловаться, когда хозяин прижимает его; рабочим запрещают устраивать стачки против хозяев, чтобы добиться сокращения рабочего дня, для повышения заработной платы. Такой порядок хорош для хозяев, а не для нас. Наш бедный товарищ пал жертвой этого порядка...

Товарищи! Весь этот порядок держится только вследствие нашей темноты и покорности. Ведь у нас есть могучее средство для защиты наших прав и интересов и для уничтожения ненавистных нам порядков; это средство: объединение и борьба. Объединимся же, товарищи, и сплотимся для борьбы за лучшую долю!!!

Революционное движение среди евреев. Сборник первый. М.: Издательство Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев, 1930. С. 117-118.

 

Приложение 2.

Из прокламации Витебского социал-демократического комитета по поводу убийства М. Кивенсона на идише. Июнь 1899 г.

Братья и сестры, мы уже видели, как о нас заботится царское правительство. Когда мы только начинаем обдумывать, как улучшить наше положение, оно нас уже бросает в тюрьмы, не дает нам соединиться, собраться вместе и обдумать, как улучшить наше положение, хозяевам же оно дает полную возможность угнетать нас все больше и сильнее; теперь правительство показало, что даже жизнь нашу ставит ни во что; терпимо ли, чтобы всякий шпион, будь он хоть больший вор, чем сам Подворотник, мог без права и суда забирать на улице и обходиться с нами, как ему желательно. Братья и сестры, до сих пор мы все молчали, все переносили, но мера уже полна, - довольно! Кровь нашего брата взывает к нам и требует мести; да, наш враг, рабочие, крепок, но у нас имеется средство, которым можем сокрушить его силу; это средство - наше объединение, наш разум. Наших много; против объединенной и понимающей рабочей массы не устоят наши враги.

Наши братья из других городов уже давно призывают нас бороться за одно, за освобождение рабочего класса; кровь на шею невинно павшего брата объединит нас в святой борьбе за равенство, свободу и рабочее право.

Революционное движение среди евреев. Сборник первый. М.: Издательство Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев, 1930. С. 118.

 

Приложение 3.

«Дело контрреволюционной организации «Союзного бюро» ЦК РСДРП (меньшевиков)»

Дело контрреволюционной организации «Союзного бюро» ЦК РСДРП (меньшевиков) назначено к слушанию 1 марта с[его] г[ода], в 6 час. вечера, в Колонном зале Дома союзов в специальном судебном присутствии Верховного суда Союза ССР в составе: председательствующего тов. Н.М. Шверника, членов тт. М.Н. Муранова и В.П. Антонова-Саратовского и запасных членов тт. А.В. Артюхиной и Т.С. Прянишникова (рабочий завода «Динамо»). Государственными обвинителями выступают: тт. Н.В. Крыленко и К. Рогинский; защитниками назначены тт. Коммодов и Брауде.

Обвинительное заключение по делу меньшевистской контрреволюционной организации Громана, Шера, Икова, Суханова и других.

Процесс «Промпартии» вскрыл перед всем миром реальную опасность интервенции, под угрозу которой поставлен Союз ССР и рабочий класс всего мира. Процесс «Промпартии» вскрыл одновременно связь этой контрреволюционной организации с другими такими же контрреволюционными организациями и с империалистической буржуазией в европейских странах, ставящей те же цели вооруженной интервенции. Выражавшая классовые интересы кулачества эсеровско-кулацкая группа Чаянова-Кондратьева (ТКП) была одной из таких организаций. Не претендуя на социалистические ярлыки, обе эти контрреволюционные группировки, и группа Рамзина, и группа Чаянова-Кондратьева, ставили перед собою задачу восстановления капиталистического строя путем вооруженного вторжения иностранных империалистских банд в СССР.

Те же цели ставила себе третья контрреволюционная организация - группа российских социал-демократов меньшевиков, руководимая так называемым «Союзным бюро» центрального комитета РСДРП (м). Эта сложившаяся к[онтр]-р[еволюционная] организация из осколков прежних меньшевистских организаций и вновь вернувшихся к политической деятельности отдельных меньшевиков, окончательно оформившаяся к началу 1923 года, наладила старые связи с загранично-эмигрантским меньшевистским центром (группа Дана-Абрамовича-Гарви), вступила в такой же прямой политически-организационный и материальный (в области получения денежных средств) блок с «Промпартией», как и группа Чаянова, но в отличие от последней продолжала на словах прикрываться социалистической фразеологией, продолжала для виду фальшиво отмежевываться от интервентов.

Платформой, на которой объединились все эти три контрреволюционные группировки, было:

а) восстановление капиталистических отношений в СССР как общая им всем цель контрреволюционного переворота;

б) ставка на интервенцию как на единственно возможный и наиболее быстро приводящий к цели путь к низвержению советской власти;

в) вредительство как основной метод контрреволюционной работы внутри СССР и дезорганизаторская работа в армии;

г) получение материальных средств в определенной части из одного источника - «Торгпрома»;

д) организационная связь с правящими кругами западной буржуазии, в частности у меньшевиков, с руководящими кругами II интернационала.

В этом факте прямого идейного и организационного блока социал-демократов меньшевиков с контрреволюционными организациями промышленной буржуазии («Промпартии») и эсеровско-кулацкой группой (Кондратьева-Чаянова) и их готовность с помощью вооруженной силы международных империалистов раздавить первое в мире пролетарское государство и задушить социалистическую революцию сказалось все буржуазное существо нынешней социал-демократии, продолжавшей на словах двурушническую политику отрицания интервенции, а на деле принимавшей прямое участие в подготовке интервенции вместе с империалистской буржуазией за границей и ее агентами в СССР.

На основании постановления Президиума ЦИК Союза ССР от 15 февраля 1931 г. прокуратура РСФСР направляет дело о буржуазной контрреволюционной центральной организации российских меньшевиков - так называемом «Союзном бюро центрального комитета РСДРП» - на рассмотрение Специального присутствия Верховного суда Союза ССР.

Известия. 27 февраля 1931 г. С. 3.



[1] Доклад прозвучал на XXI Международных Шагаловских чтениях в Витебске 11 июня 2011 г.

[2] Подлипский А. Розенфельды (Семья жены Марка Шагала) // Шагаловский международный ежегодник, 2003. Витебск: УПП «Витебская областная типография», 2004. С. 126-127; Шишанов В. "Эти молодые люди были ярыми социалистами..." // Бюллетень Музея Марка Шагала. Выпуск 13. Витебск, 2005. С. 64-74.

[3] Гинзбург Александр Константинович // http://slovari.pda.yandex.ru.

[4] Отчет о состоянии Витебской гимназии за 1894 - 1895 учебный год. Витебск: Губернская типография, 1896. С. 61.

[5] Юлиус Липперт (1839-1909) - австрийский историк и этнограф, представитель эволюционного направления в этнографии и истории культуры.

[6] [Гинзбург А.М.] Начальные шаги витебского рабочего движения // Революционное движение среди евреев. Сборник первый. М.: Издательство Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев, 1930. С. 104-105.

[7] Там же. С. 105-106.

[8] [Гинзбург А.М.] Начальные шаги витебского рабочего. С. 100.

[9] Льнопрядильная фабрика Бельгийского акционерного общества «Двина», на которой работало около 1000 рабочих, появилась только в 1900 г.

[10] [Гинзбург А.М.] Начальные шаги витебского рабочего. С. 107.

[11] Из выступления Цоглина (Давида Каца) на заседании секции по изучению революционного движения среди евреев при обществе политкаторжан и ссыльно-поселенцев 8 мая 1928 г. (Революционное движение среди евреев. Сборник первый. М.: Издательство Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев, 1930. С. 130).

[12] Национальный исторический архив Беларуси, ф. 2496, оп. 1, д. 4973, л. 4; Памятная книжка Витебской губернии на 1900 год. Витебск, 1900. С. 30; Памятная книжка Витебской губернии на 1909 год. Витебск, 1909. С. 110..

[13] Шишанов В. "Эти молодые люди были ярыми социалистами..." С. 67.

[14] [Гинзбург А.М.] Начальные шаги витебского рабочего. С. 107.

[15] [Гинзбург А.М.] Начальные шаги витебского рабочего. С. 109.

[16] Там же. С. 110.

[17] Гинзбург А.М. (Наумов). Воспоминания // История Екатеринославской социал-демократической организации, 1889-1903. Екатеринослав, 1923. С. 149.

[18] [Гинзбург А.М.] Начальные шаги витебского рабочего. С. 110-111.

[19] Шагал Б. Горящие огни. Перевод с французского Н. Мавлевич. М.: Текст, 2001. С. 312.

[20] Гинзбург А.М. (Наумов). Воспоминания. С. 150.

[21] [Гинзбург А.М.] Начальные шаги витебского рабочего. С. 113.

[22] Там же. С. 107.

[23] Из выступления Г.И. Лурье (Альберта) на заседании секции по изучению революционного движения среди евреев при обществе политкаторжан и ссыльно-поселенцев 8 мая 1928 г. (Революционное движение среди евреев. Сборник первый. М.: Издательство Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев, 1930. С. 116-119).

[24] Там же. С. 120.

[25] Там же. С. 121.

[26] Гинзбург А.М. (Наумов). Воспоминания. С. 150.

[27] Там же. С. 157.

[28] Из выступления Г.И. Лурье (Альберта) на заседании секции по изучению революционного движения среди евреев при обществе политкаторжан и ссыльно-поселенцев 8 мая 1928 г. (Революционное движение среди евреев. Сборник первый. С. 119).

[29] Шишанов В. "Эти молодые люди были ярыми социалистами..." С. 65.

[30] Там же.

[31] Там же. С. 67.

[32] Гинзбург А. (Наумов). Из истории группы «Южный Рабочий» // История Екатеринославской социал-демократической организации, 1889-1903. Екатеринослав, 1923. С. 318.

[33] Там же. С. 317-319.

[34] Там же. С. 319.

[35] Там же. С. 326-328.

[36] Шишанов В. "Эти молодые люди были ярыми социалистами..." С. 69.

[37] Там же. С. 68.

[38] Там же. С. 70.

[39] Там же.

[40] Гинзбург Александр Константинович // http://slovari.pda.yandex.ru.

[41] Сведения из дела, заведенного в полиции на Хану Розенфельд (Шишанов В. "Эти молодые люди были ярыми социалистами..." С. 69).

[42] Шишанов В. Марк Шагал: этюды к биографии художника по архивным делам // Шагаловский сборник. Выпуск 3. Минск: Рифтур, 2008. С. 175.

[43] Шагал М. Моя жизнь. М.: Эллис Лак, 1994. С. 118-119.

[44] Упоминается об этом в одном из документов, датированных мартом 1905 года (Шишанов В. "Эти молодые люди были ярыми социалистами..." С. 70).

[45] Шагал Б. Горящие огни. С. 171.

[46] Речь, произнесенная председателем Общества протоиереем Неофитом Любимовым на первом торжественном собрании общества борьбы с народным пьянством, которое прошло в Московском епархиальном доме 28 сентября 1910 г. // http://www.pravolimp.ru/lihov/obshestvo_borbi_s_narodnim_pyanstvom .

[47] Гинзбург Александр Константинович // http://slovari.pda.yandex.ru.

[48] Там же.

[49] Т. С. Гинзбург Абрам Моисеевич (псевд. Г. Наумов) // http://socialist.memo.ru/lists/bio/l5.htm.

[50] Гинзбург Абрам Моисеевич // http://lists.memo.ru/d8/f415.htm.

[51] Розенфельд Б.А. Пространства, времена, симметрии. Воспоминания и мысли геометра. Часть первая. Воспомиания. С.7 // http://www.math.psu.edu/katok_s/Memoirs.html.

[52] Подлипский А. Розенфельды (Семья жены Марка Шагала). С. 127.

 

Бюллетень Музея Марка Шагала. Выпуск 19-20.

Витебск: Витебская областная типография, 2011. С. 125-136.

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva