Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Владимир Провидохин



 

С 18 января по 5 февраля 2006 г. в Арт-центре Марка Шагала проходила выставка Владимира Провидохина (псевд. Владимир Хин, г. Минск) «Пространство гравюры». На ней были представлены циклы иллюстраций художника (линогравюра, обрезная гравюра на дереве) к Библии, произведениям Элисео Диего, Федора Тютчева, Германа Гессе, Леона де Грейффа, стихам Марка Шагала. Все 60 работ, представленных в экспозиции, были переданы автором в дар Музею Марка Шагала.

 

Работы Владимира Провидохина

Творческая биография

Библиография

 

 

 

 

Интеллектуальная графика Владимира Провидохина

 

Когда пишешь о Владимире Провидохине коротко, хочется уловить в его искусстве самое существенное, а его очень трудно извлечь, так много у художника «существенностей». Главным можно считать отношение к искусству как к серьезному делу, требующему большой внутренней душевной работы. Его гравюры ориентированы не только на «образ», но, в первую очередь, на «идею», на решение той или иной пластической задачи. Художник тяготеет к интеллектуальной графике. Значительная часть произведений - претворенный воображением субъективный пластический отклик на произведения Федора Тютчева, Германа Гессе, Леона де Грейффа, Марка Шагала и др. Литературный текст привлекает Провидохина своей двойственной природой, способностью одновременно символизировать и ясность, и тайну. Используя «букву» текста как знак, художник угадал в ней потенциал нового, неожиданного художественного материала, потенциал острого выразительного средства. Буквы активно участвуют в создании ритмического построения гравюр, они то соединяются в целые блоки, то вплетаются в затейливый, предельно насыщенный энергией линейный орнамент.

Гравюры замечательны своим волевым началом, активным строением планов. Конструктивность, жесткая, экспрессивная геометрия линий, точек, объемов - наиболее существенные стилистические черты творчества художника.

Чтобы понять, насколько мое восприятие совпадает с авторскими намерениями, я попросила Провидохина немного написать о себе, о своем творчестве. В ответ получила несколько разрозненных, не связанных единым повествованием листочков: мысли, идеи, воспоминания...

«Я хотел пластически передать в изобразительном ряде, в точке, пятне и линии свое миропонимание, свою творческую и философскую идею», - такой была одна из цитат.

Тамара Карандашева, куратор выставки,

 г. Минск, Беларусь

 

*  *  *

 

Как создавалась серия гравюр

на линолеуме к роману Германа Гессе "Степной волк" (перевод С. Апта)

 

В конце семидесятых годов я находился под магическим воздействием Востока. Вся окружающая жизнь текла в своем привычном русле, но не вызывала отклика в моей душе. Я жил как бы вне мира, совершенно забыв о существовании его спекулятивных ценностей, о безумстве и цинизме, в которых разлагалась в трагико-комических судорогах духовная опора человеческой души. То, что со мной произошло в ранней юности, чуть позже в дыхании Балтийского моря в немецком городе Висмаре и закончилось мощным выбросом в городе Краснодаре, это ощущение тянулось за мной, как хвост кометы, как шлейф, в который заворачивалась и в котором сгорала моя душа, по германским городам, тоцким степям, по дорогам Польши, горам Кавказа. Затем все улеглось после внутреннего урагана, и я со временем очутился в объятиях Востока. Но после прочтения романа Гессе "Степной волк" меня отбросило назад, как от удара внезапного и сильного, в прошлое, и это было похоже на шок от внезапно упавшего занавеса. Одно дело знать, что рядом сцена, и на ней, скрипя всеми колесами, течет совершенно не моя жизнь, и другое дело услышать внезапно ворвавшийся душераздирающий крик, проникающий в самую душу и сердце, вызывая там чувство то ли жалости, то ли безысходности, то ли духовного столбняка в этом глумливом карнавале безумия по имени жизнь.

Под этот вой и страдание болящего и рвущегося к очищению духа и была создана серия гравюр из семи листов. Почувствовав серию по ритму, я воспринял ее как контраст миров, взаимопроникающих и сталкивающихся друг с другом, в черно-белом пространстве листа. Найденные по рисунку, силуэтам и ритмам композиции гравюр впитали в себя интенсивность моей жизни того времени, связанную с частыми перемещениями в пространстве. Можно сказать, что серия создана в самолете и поезде, в такси по дороге с женой в больницу, в хирургическую палату, где ее мачехе удаляли почечные камни. Доски были вырезаны практически на коленях. Небольшие по формату, они свободно помещались в папке в сумке, где всегда была пара остро отточенных резцов. Мелькали названия городов: Брянск, Калуга, Ленинград, Минск, Киев, Москва, Вильнюс и др., названия поселков и населенных пунктов. В глазах рябило от дорожных знаков, шлагбаумов и номеров рейсовых самолетов, автобусов и поездов. Некоторые врезались в память на всю жизнь: рейсовый самолет за номером 5871 и за номером 5872 - самолет до Минска, где жила в тот момент моя жена, и поезда номер 603 и номер 604, под стук которых не смыкались мои глаза. Несколько лет сумасшедшего ритма, который вовлек меня в кипящий муравейник вокзалов, аэропортов, музеев и кафе. И, вероятно, это было именно тем состоянием, которое было необходимо для моей работы над этой серией гравюр. Этот ритм заставил меня участвовать в этом грандиозном спектакле жизни с множеством людей, которых что-то невидимой нитью связывало в этом пространстве, и которых в большинстве своем я не знал даже, чтобы произнести дружеское приветствие. Я ощущал на себе этот пульс, пульс громоздящихся городов, сверху похожих на догорающие костры, и затерянных поселков, которые нельзя было найти ни на одной карте мира, и одинокие фигуры людей в огромном пространстве страны. Пульс стучал, отбивая свой набат в каждом из нас, и во мне лично распространялся этот гул учащенно бьющегося в аритмии сердца. Какая-то празднично-трагичная фантасмагория и ненужность были в этом бессмысленном передвижении людей. Мерцание красок казалось зловещим в ядовито-зеленых фонарях заката и в лилово-розовых вспышках нарождающегося дня. Все это было похоже на магический театр внутри романа, и я в нем жил, в этом живом организме природы. Казалось, что все мы, охваченные каким-то маниакальным ритмом и приступами конформизма, пляшем в этом пустом пространстве в агонии своих страстей и внутренней глухоты во тьме под сводами магического театра. Но мечта о духовном восхождении, о катарсисе души не покидала нас в этом мире, придавая нам силы, чтобы идти дальше.

Этот принцип ритма был взят мной за основу, где каждый атом, возникая, исчезает в другом и вновь возрождается к жизни. Это стало стержнем линогравюр к "Степному волку" Германа Гессе. Я с лихорадочной поспешностью собирал материал, собственно, первый раз за всю жизнь ощутив так остро и полно единство мира и его разнообразие. На каких-то обрывках бумаги, на билетах и салфетках, то в поездах, то в самолетах возникали рисунки, пятна, цифры, длинные цитаты и просто, как мне казалось, нелогичный бред. Эскизами это назвать было трудно, я так никогда не работал, все несло в себе какой-то катастрофический сдвиг и спешку. Записи были отрывисты, фразы оборваны, а зарисовки шрифта, людей, нотных знаков, деталей архитектуры и масок больше походили на пляшущие тени в доисторической пещере. Знак Водолея... только для сумасшедших... Камасутра,... хаос помраченной души,... кабинет юмора и нож,... пагода и летящая утка, которая не имеет намерения оставить след на воде... А в ушах, как в вихре, проносились музыкальные ритмы от канкана до торжественных звуков органа. Мелькали времена и события, и временная конструкция то собиралась, то распадалась вновь и вновь. И все-таки, терпя крушение за крушением, ошеломленный увиденным внутри себя и внутри других, этим потоком тысячелетий, я был потрясен.

Это потрясение и было той призмой, через которую я и сфокусировал действительность в художественное произведение, создав графический цикл гравюр к роману Германа Гессе "Степной волк", произведения сложного и неоднозначного в своем философском и психологическом плане. Серия гравюр удалась, я это чувствовал уже в процессе работы. Удалась в смысле формальной художественно-эффектной форме синтеза буквы и изобразительного ряда. Ритмически орнаментальное заполнение плоскости с ярко выраженными основными мотивами, от которых во все стороны идет развитие гравюры, похожей на кружево или арабеску, как бы растекающееся, заполняющее и временами пытающееся вырваться на свободу за пределы, ограничивающие живописное поле доски. Это удалось сделать во всех листах и добиться гармонии всей серии. В обложке с диагональными решениями флажков, с человеком, увидевшим мириады своих личностей, и волка, внимательно всматривающегося в наш мир, застывшего перед флажками облавы, и его вой, подхваченный ритмическим повтором с надписями и деталями готического храма, уносятся в беспредельную высоту неба. Я хотел заинтриговать и, в то же время, посредством сидящего к нам спиной волка как бы оставить все в тайне, не раскрыть все до конца. Поняв принцип, эту волшебную нить, я тянул ее, не боясь оборвать, в следующие листы серии.

В следующем листе к запискам Гарри Галлера, с Буддой, сидящим в позе медитации с чашей и зеркалом, с лаврами и терниями, и в других досках, не будем их перечислять, мне удалось решить очень сложную поставленную перед собой задачу. Здесь, в этой серии, орнаментальность и ритмичность сложного порядка - это не механическое соединение деталей и не случайное и бесстрастное заполнение поля гравюры, а возникновение на уровне подсознания и мысли внутреннего ритма серии, в игре черно-белого того порядка, который в своем лаконизме присущ только этой серии и никакой другой. В результате работы над серией изменились многие мои взгляды на законы пластики и ритма, и я по-новому увидел величаво несущую свои воды реку синтеза. Преодолевая невероятные неудобства со временем и местом, я стремился к максимальной простоте в ее сложности, к чистоте черно-белых отношений, к лаконизму и живой линии. Я продолжал работать изо дня в день, прихватывая ночь, а иногда и рождение нового дня. Такие качества, как четкость мысли, ясность поставленной задачи и... ритм работы подвели меня к главному в этой серии. Грезы, мечты и теоретические выкладки о синтезе рождались и реализовывались на этих маленьких досках с новым арсеналом художественных средств - от пластического языка до мысли, включая обработку поверхности зачерненной доски. Взаимопроникновение и наслоение культур Востока, Азии, Европы, Америки и других больших и малых достижений человеческого гения оплодотворило всю мою сущность, и, вероятно, я к этому был готов.

В результате превращений, изменений и всяческих метаморфоз, произошедших в моей душе и творчестве, в работе над гравюрами к "Степному волку" родился мой особенный стиль черно-белой гравюры с моими законами игры на плоскости. Затем этот стиль развивался, то упрощаясь, то усложняясь и в сторону цвета, и в сторону архитектурно-кристаллической обработки плоскости доски, но стержень этого был найден в работе над этими гравюрами. И в те мгновения, когда мой резец вонзался в очередную зачерненную доску, я был сконцентрирован и сведен в одну точку, блестящую на острие лезвия резца, из-под которого и рождалась эта новая идея, новая жизнь. В эти часы внешний мир для меня исчезал. Символ сердца, который я взял как точку отсчета для последующих досок, объединил серию. Этот символ к концу серии исчезает, растворяется, превращается, как бы переплавляется в черно-белую вязь, в другую субстанцию, незнакомую ранее, как звучащее в романе слово - "Мутабор". Я стремился в этой серии к единству образного стиля, к гармонии внутреннего ритма композиции, где знаковые и изобразительные ее части усиливают, подчеркивают весь образный строй от текста до изображения и до мельчайших завитков в нотном знаке, букве и каком-либо другом символе. И я рад, что добился в этой работе многого, и гравюры не производят впечатления монотонности, а наоборот подчеркивают разнообразие и эмоциональное решение всей серии в целом.

Это возникло не вдруг и не по мановению волшебной палочки, а было результатом того пути, который был пройден мной до этого момента. Длительность и последовательность развития принесли свои плоды. Я понял, что цели и задачи в пути были определены правильно, что шел я в нужном направлении. И был рад тем трудностям и преградам, тому сопротивлению в своем творчестве каждый раз, когда с ними встречался. Я всегда стремился к новому, даже незначительному открытию, понимая, что без сопротивления в своем творческом труде я рискую стать в результате поверхностным художником. Борьба с препятствиями всегда давала мне силы, я принимал их с радостью. Решение творческой задачи в работе над серией для меня было значительным шагом в преодолении этих препятствий, можно сказать, ключевым моментом в моем творчестве и открывало передо мной новые горизонты. Гравюры к Герману Гессе - это как бы обобщенный вариант выраженной в материале моей художественной концепции и всего последующего развития моего творчества, как бы результат предыдущего пути. Здесь подход к книге, к поэзии, к иллюстрации был поднят на другой, не традиционный, но вытекающий из мировых традиций уровень.

Это не бессмысленное копирование текста в рисунках и гравюрах, а как бы новый вариант написания того же самого текста, но другими художественно-пластическими и пространственными средствами во времени. Это только дополняет и обогащает данный текст произведения, давая ему новое неожиданное направление. Это как бы существующая реальность, но реальность, которую я вижу, чувствую, изображаю, мыслю и понимаю по-своему. Это мое личное видение этой реальности, это как бы мой перевод с иностранного языка на язык моей души, на язык моего миропонимания. Но я считал также важным сохранить дух оригинала, его смысл, его божественный музыкальный ритм, который, как и мой ритм, входит своей частью в ритм вселенной с движением светил и галактик. В каждой из семи гравюр я стремился к этому миропониманию и мироощущению. Вот открывается магический театр, театр только для сумасшедших, за вход в который сегодня ночью надо заплатить разумом и духом, чтобы почувствовать одиночество Гефсиманского сада. Вот в нас врывается ритм строк Новалиса и Достоевского, ритм могучих аккордов Девятой симфонии Бетховена и волшебные звуки флейты Моцарта. Преодолеть барьер в самом себе, понять колесо перевоплощений и Нагорную проповедь Христа, осознав в себе человека, тысячелетнюю мудрость Талмуда, услышать гениальные строки Старого и Нового завета, увидев свою душу в мировом потоке и преодолев наркотическое безумие, иметь мужество, будучи одиноким волком, нырнуть под флажки, когда тебя обложили со всех сторон, вырваться на свободу и идти к истокам, к своему духу в самом себе. И я рад, что все живет в этих гравюрах, в этих превращениях черного на белом. Я добился того, чтобы каждый лист представлял собой новый вариант композиции и стал частью серии. Каждый лист живет своим ритмом и динамикой, но пластически связан с предыдущим и следующим за ним листом. Я считаю, что чувство ритма - главное в любом виде творчества. Необходимость ритмической организации каждого листа для меня была очевидна с самого начала. Но не простейшего ритма барабана, а полифонии, синтеза и гармоничного звучания всей серии в целом. Даже порядок в организации своего труда, его постоянность и ритмичность - вода на мельницу успеха. Раз виденное мной никогда не повторяется. Я стремлюсь постоянно преобразовывать и интерпретировать, внося в каждый последующий лист какую-нибудь новую остроту и динамическую напряженность в развитие игры шрифта и изоряда в смысловом и пластическом значении. Синтез в работе помог мне в каждой из композиций независимо друг от друга выразить их содержание, их проникновение друг в друга, естественное и логическое, и, в то же время, мне удалось найти для всей серии основной стержень, духовную и пластическую структуру, которая объединила, казалось бы, несовместимые вещи и всю серию линогравюр к "Степному волку". Мощное воздействие на мое сознание творчества Германа Гессе помогло мне в пластических образах организовать и увидеть по-своему в контрасте черно-белых плоскостей, линий и точек и вечного духа творчества всю серию целиком от ее начала до ее завершения в материале, когда она, серия, стала самостоятельным произведением искусства, живущим уже своей жизнью, независимой от меня, автора.

Начатая в конце 1970-х годов серия гравюр на линолеуме к роману Германа Гессе "Степной волк" была завершена на творческой даче "Челюскинская" под Москвой в 1982 году, где была нарезана последняя доска, напечатан тираж и где впервые серия была выставлена для общественного показа.

Владимир Хин,

член Союза художников СССР, 1986 год,

г. Минск.

 

P.S. В 1990 году для больших выставочных залов мной был сделан авторский повтор серии в большом размере, где решалась задача психологии восприятия гравюр вне книги.

 

Бюллетень Музея Марка Шагала. Вып. 14. Витебск, 2006. С. 15-19.

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva