Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Мэри Либина. Элементы еврейской национальной традиции в творчестве Шагала



Мэри Либина.  Элементы еврейской национальной традиции

в творчестве Шагала

 

Если честь считаться родиной Пикассо оспаривали Испания и Франция, если в отношении Модильяни такое соперничество возникало между Италией и Францией, то в случае Шагала все обстояло противоположным образом: Франция и весь западный мир считали его русским художником, СССР и весь социалистический лагерь числили его за французской живописью. Что же касается евреев, то они не спешили признать его своим: в прекрасной книге Даймонта "Евреи, Бог и история" сказано, например, что у евреев нет своего национального художника, а в авторской сноске Шагал назван в числе представителей Парижской школы живописи. Основания для таких разногласий, безусловно, были: их давали факты творческой биографии художника. Сам Шагал считал себя русским художником, правда, однажды в письме (в редакцию "Идише культур") он написал, что не состоялся бы как художник, не родись он евреем.

Но за последние 10 лет положение существенно изменилось. Стало ясно, что в лице Шагала мы имеем великого национального художника, хотя по своему масштабу и значению его творчество перерастает какие бы то ни было национальные рамки. Тем не менее, остается актуальным и вызывает интерес вопрос о том, что именно в творчестве Шагала, несмотря на очевидное влияние русской культуры и французской живописной традиции, дает основание считать его еврейским художником.

Вопрос этот имеет множество аспектов: это и тематика многих его картин, связанная с жизнью еврейского местечка; это и связь творчества Шагала со словом, что естественно для народа с фактически несформировавшейся изобразительной традицией, но с издревле развитой культурой слова; это и обостренное, свойственное еврейской ментальности, отношение к категории времени.

Можно выделить и множество иных аспектов, уже освещенных или требующих изучения. Остановимся лишь на одном, особенно важном. Это связь творчества Шагала с хасидизмом, являющимся, по выражению М.Бубера, вершиной иудаизма.

Известно, что семья Шагала принадлежала к хасидской общине. Отец художника был очень набожным человеком. И хоть сам Марк Шагал в зрелом возрасте не был религиозен, религиозные впечатления детства оказали на него огромное воздействие, составив основу не только многих его зрительных образов, но и самого мировоззрения художника.

Поскольку хасидизм не создал собственного оригинального учения, выходящего за рамки еврейской религиозной мысли, то те положения его, которые были усвоены Шагалом с детства и вошли в плоть и кровь его картин, по сути, питались от еврейской национальной традиции, гораздо более древней, чем хасидизм.

Одним из таких положений было соотношение между верой и поступком. Уже в древности в центре еврейского религиозного сознания было дело, поступок. Для хасидизма в действии открывается истинный смысл жизни: каждое освященное действие, т.е. то, которое устремлено к Богу, есть путь к сердцу мира. Отсюда для хасидов следует вывод о второстепенности обрядности по сравнению с действием.

Шагал в своем выводе идет даже несколько дальше: для него обрядность практически не существует. Но его работа в его глазах имеет все признаки служения Богу. "Я не хожу ни в какую конкретную церковь или синагогу, - пишет он. Моя молитва - это моя работа".

Согласно учению хасидов, Божественная любовь, изливаясь в мир, имеющий вид исполинской чаши, разбивается на мириады предметов, каждый из которых несет, таким образом, частицу Божественной любви. Поэтому во всяком человеке, праведен он или грешен, присутствует Бог. И даже не только в человеке, но и во всяком предмете, всякой вещи.

Такое всеобщее равноправие и, как следствие, всеобщую одухотворенность мы встречаем во множестве картин Шагала. В известной картине "Я и деревня" (1911-1912) два профиля, на равных, противостоят друг другу: профиль человека и профиль коровы. Здесь нет натяжки в обобщающей символике, корова была полноправным членом семьи в доме Шагалов, в своих воспоминаниях художник посвящает ей прочувствованные лирические строки, а в картине человек, в чьем стилизованном профиле можно узнать черты самого автора, протягивает корове букетик цветов.

Предметы часто являются главными героями ранних картин Шагала. Таковы, например, "Лампа" (1910), "Зеркало" (1915), "Корыто" (1925).

Согласно хасидизму, осуществление высшей цели миросотворения состоит в извлечениях Божественных искр из земных оболочек человеком, который является посредником между Богом и Вселенной. Освобождает он эти Божественные искры с помощью поступков, совершаемых со святым умыслом. Тем самым совершающий поступок влияет на спасение мира. Для Шагала таким поступком является его искусство, с помощью которого он, по его собственным словам, хочет пробудить сонный мир, оживить его для духа, высвободить каждый образ.

Согласно хасидской притче, если человек Израиля твердо держит себя в руках и прочно стоит на земле, то голова касается неба. Поскольку искусством, по мысли Шагала, человек служит Богу, такая миссия посредника между Богом и Землей отдана художником не вообще человеку, а творческой личности, в которой человеческие качества находят свое высшее воплощение.

Эта мысль воплощена художником в картине "Жонглер" (1943). Центральная фигура картины с ногами цирковой акробатки, петушиной головой и белыми крыльями за спиной объединяет в себе свойства мужчины, женщины, животного, ангела и демона, без чего немыслимо искусство, на служение которому указывает изображенный на фигуре скрипач. Опорная нога персонажа укоренена в земле цирковой арены, которая одновременно является землей родного дома, изображенного тут же, и Землей в планетарном смысле слова, поскольку погружена в некоторое неопределенное пространство, подобное космическому. Голова персонажа принадлежит небесной сфере, пространству Бога, на что указывают ангельские крылья.

Из этой же хасидской притчи о человеке как связующем звене с Богом следует также особое, личное отношение между человеком и Богом. В представлении Шагала правом на такое отношение наделен художник. В картине "Моисей, принимающий скрижали Завета" (1950-1952), наряду с Моисеем и раввином с Торой, присутствие которого оправдано прямой исторической преемственностью этого акта, изображен также художник с мольбертом, чье присутствие можно объяснить отношением Шагала к искусству как к роду религиозного служения.

В связи с указанной картиной можно упомянуть и другую хасидскую притчу, в которой говорится, что каждый сын Израиля должен видеть себя на Синае и ожидающим Тору. Ибо у человека есть прошлое, но Святой Благословенный не таков, он дарует Тору каждый день.

В этой притче обращает на себя внимание тесное переплетение прошедшего и будущего в настоящем. Такое же отношение ко времени можно наблюдать во многих картинах Шагала.

Основатель хасидизма Баал-Шем Тов учил, что любая встреча с существом или какой бы то ни было вещью несет в себе тайный смысл. Люди, животные, материалы, с которыми мы имеем дело, заключают в себе некую духовную субстанцию, которая лишь с нашей помощью может обрести свою чистую форму, достигнуть своего совершенства.

Одно из хасидских высказываний гласит: "Вот что человек должен исполнять ежедневно: придавать форму сути, совершенствовать плоть и способствовать тому, чтобы свет пронизывал тьму до тех пор, пока тьма не засияет сама по себе и не будет никакого различия между ними".

Работая над витражами, керамикой, мозаикой, Шагал пытался максимально выявить природные свойства материала: света, земли, камня. "Материал природен, - говорил он, - а все природное религиозно". Чистая форма, совершенство - тот идеал, к которому он стремится всю жизнь и которому поклоняется.

Одно из наиболее характерных положений хасидизма состоит в возведении обыденной жизни в ранг священного. Для этого достаточно, как уже было сказано, лишь устремленности деятельности к Богу. Из священности мирского следовала необычность обычного, а отсюда - постоянное ожидание чуда.

Это ожидание чуда в картинах Шагала доходит до экстатического напряжения. В картине "Рождение" (1911) обыденное чудо человеческой жизни - рождение человека - возведено в ранг святого Рождества. В другой картине - "Над Витебском" (1915) напряженное ожидание чуда находит разрешение: странник воспаряет над оцепеневшим городским пейзажем. Прямое следствие такого взгляда на обыденность - космичность в передаче быта, чему наглядный пример - картина "России, ослам и другим" (1911).

Из того же положения, что мирское священно, вытекает также, что тело свято. Хасиды поясняют это тем, что если сознанием вы касаетесь Бога изнутри, то снаружи вы касаетесь Его телом. К тому же, земная любовь - отражение небесной, а познавший любовь исполнен благодати. Ими же сказано: "если вы хотите верить, - любите" и даже: "любовь к Богу поддельна, если она не увенчана любовью к людям".

Полное соответствие этим воззрениям находим во взглядах Шагала. "В нашей жизни, - говорит он, - как и на палитре художника, есть только один цвет, способный дать смысл жизни и искусству, - цвет Любви. В этом цвете я различаю все те качества, которые дают нам силы совершать что-либо в любой из областей".

И во внутреннем мире Шагала не просто жила, а властвовала любовь - во всех своих проявлениях: в объятиях любовников ("Венчальные свечи", 1945), в поклонении женщине ("Белла в белом воротнике", 1917), в возвеличении искусства ("Жонглер", 1943), в дани уважения к библейским пророкам и патриархам ("Башня Давида", 1968-1971), в привязанности к животным ("Я и деревня", 1911).

Понятно, что религия, в центре которой любовь, утверждает примат чувства, а не интеллекта. Так и говорят хасиды: "Сущность религии не в уме, а в чувстве". Для Шагала искусство занимает место религии, и вряд ли простым совпадением можно объяснить, что для него ничто не было "так противно в искусстве, как работа мозга, интеллектуализм".

Согласно хасидизму, служение Богу - цель человеческой жизни, состоит в слиянии с Ним путем восторженной молитвы, ибо тайны Космоса открываются только возликовавшим душам. Отсюда праздничность, как богоугодное состояние души.

В жизни Шагала было не мало трагических моментов, но в быту он, по собственному признанию, человек веселый, а его творчеству в целом присуща праздничность. Даже в картинах с трагическим содержанием его краски ликуют ("Голгофа", 1912). Что уже говорить о таком исконно праздничном состоянии души, как любовь, когда влюбленные в экстазе взмывают в небо ("День рождения", 1915, "Над городом", 1914-1918, "Прогулка", 1917-1918). К названной серии картин, в которых Шагал изобразил себя и Беллу, свою невесту, а затем жену, примыкает еще одна - "Двойной портрет с бокалом вина", почти буквально соответствующая одному из хасидских изречений, явно не поощряющих аскетизм в повседневной жизни: "Человек - прах и в прах возвратится. А между сим и тем - неплохо бы выпить".

Молясь хасиды часто впадали в экстаз, и их телодвижения напоминали танец. А еще Б.Аронсон, один из первых писавших о Шагале, заметил, что пластика шагаловских персонажей - это пластика хасидского танца. Знаменитые выкрученные, немыслимые позы шагаловских персонажей идут оттуда же, от молитвенного экстаза хасидов. В книге Баал-Шем Тове "Восхваление Бешта" приводится рассказ очевидца о том, как молился основатель хасидизма. Приступая к заключительной молитве в канун Судного дня, Бешт "начал говорить слова осуждения, плакал и запрокидывал голову назад, на ковчег, стонал и кричал... И начал делать ужасные движения, и запрокидываться назад, так что голова его приблизилась к коленям (сзади)".

В связи с приведенным отрывком интересно обратиться к одной из ранних картин Шагала "Святой возница" (1911-1912). У этой картины любопытная история. На первой персональной выставке Шагала (Берлин, 1914 г.), ее, не разобравшись, повесили вверх ногами. Увидев необыкновенный эффект, получившийся при этом, Шагал утвердил новое положение картины, и с тех пор ее вешают именно в перевернутом положении. Между тем, если повернуть картину в ее исходное положение, мы увидим, что на ней изображен юноша в молитвенном экстазе, и поза его весьма близка к той, которая описана в приведенном отрывке.

Случалось, что молящиеся хасиды даже становились вверх ногами. Известен рисунок Шагала "Автопортрет у мольберта", на котором художник изображен у мольберта стоящим на голове. В этой позе нельзя не усмотреть экстаз, близкий к тому, в который впадали хасиды во время молитвы, тем более, что и сам Шагал сравнивал свою работу с молитвой.

Не исключено, что сцены и позы, связанные с молитвенным экстазом, были причиной тому, что традиционно-комические персонажи бродячего цирка, по собственному признанию Шагала, вызывали у него чувство, близкое к религиозному. Если учесть также упомянутое выше отношение Шагала к искусству как средству служения Богу, становится более понятным уникальный шагаловский цирк, в котором ангелы и библейские персонажи непринужденно соседствуют, а то и вовсе сливаются с цирковыми наездниками, музыкантами, акробатами ("Большой цирк", 1968).

Хасиды, вслед за кабалистами, считали, что в каждом человеке имеются две души: животная душа - источник чувств и наклонностей, и Божественная душа - источник его разума и духа.

В некоторых поздних портретах любимых женщин Шагал изображает рядом или позади возлюбленной фигуру или голову доброго животного, сопровождающего или охраняющего ее. Этому животному он как бы делегирует собственные чувства, собственное отношение к женщине, портрет которой пишет ("Портрет Вавы", 1966). В этом поэтическом приеме можно распознать отголосок донесенного хасидизмом древнего учения о человеческой душе.

Нужно заметить, что язык зооморфных изображений, традиционно заменявших у евреев человеческие, хорошо разработан в рельефах хасидских надгробий и лубочных настенных росписей. В богатый символикой образный язык шагаловских картин органически вошли такие традиционно еврейские символы, как петух и рыба в значениях соответственно мужского и женского начала ("Петух", 1929).

И еще одну функцию выполняют животные в творчестве Шагала - функцию маски ("Автопортрет с часами", 1947), воплощающую идею вечных метаморфоз, как нельзя более созвучную хасидскому учению, согласно которому мир - это "вечное кружение смерти, в котором все движется и изменяется: человек оборачивается ангелом и ангел превращается в человека, все становится с ног на голову и наоборот. И так все кружится, вертится и изменяется туда, и сюда, и обратно, сверху вниз и снизу вверх. Но корень всего един и спасение являет себя в изменении и кружении вещей".

У Шагала мир также находится в непрерывном движении, формы видоизменяются, возможны любые сочетания: петух-дева, дева-рыба, человек-осел ("Сон в летнюю ночь", 1939), лошадь-петух ("Большой цирк"). Само пространство у Шагала нередко становится на дыбы: многие детали, фигуры и целые пейзажи часто изображены в картине вверх ногами или обращены основанием к ее боковой стороне.

Хасидизм был источником первых ярких впечатлений Шагала, которые ему еще предстояло передать изобразительными средствами, хасидские притчи были тем литературным источником, который мог повлиять на формирование его зрительных образов.  Можно с уверенностью утверждать, что не только содержание этих притч, но и содержащийся в них юмор, ирония, богатая поэтическая образность оказали влияние на изобразительное творчество Шагала, заданное еврейской национальной традицией, воспринятой им через религиозную практику хасидской общины, к которой принадлежала его семья. Он испытал множество влияний, но остался самим собой, и, сравнивая Шагала с художниками, к которым он был творчески близок, можно всегда наблюдать в "остатке" (после вычитания сходных черт) основополагающий принцип его индивидуальной "программы", идущий от еврейской национальной традиции, - тотальную религиозность (понимаемую в самом широком смысле любви к Богу и служения Ему), пронизывающую все стороны и стадии его искусства, включая материал, объект, преображающее действие и самого субъекта действия, т.е. автора.

 

Шагаловский сборник. Вып. 2. Материалы VI-IX Шагаловских чтений в Витебске (1996-1999). Витебск, 2004. С. 33-36.

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva