Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Клер Ле Фолль. Шагал и еврейское искусство: сложные взаимоотношения



Клер Ле Фолль. Шагал и еврейское искусство: сложные взаимоотношения

 

Целью этой работы не являются дискуссии на тему еврейства Марка Шагала. В действительности Шагал всегда считал себя еврейским художником и в течение всей жизни оставался привязанным к своему народу, его прошлому, к еврейской истории и культуре (в особенности, к судьбе Израиля). Мне хотелось бы, скорее, обратить внимание на позицию Шагала по отношению к еврейскому искусству в контексте его возрождения в России в конце XIX века. Что такое для Шагала было еврейское искусство? Считал ли он необходимым создание особого еврейского стиля? Какую роль отводил он себе в процессе расцвета еврейского искусства начала XX века? Каким, согласно Шагалу, должен быть еврейский художник?

Отношения Марка Шагала с еврейским артистическим миром были довольно сложными: он был одним из его вдохновителей и использовал в своем творчестве его зачаточные идеи, (1) но, покинув Россию, художник отрекся от него. Для того, чтобы исследовать это парадоксальное отношение, я использую статьи Шагала, в которых он рассуждает о еврейском искусстве и его целях. Все эти статьи опубликованы в сборнике статей "Ангел над крышами" (М.: Современник, 1989. 222 с.).

Первая статья Шагала о еврейском искусстве была опубликована в 1922 г. в журнале "Shtrom" на идиш. (2) Статья была написана накануне его отъезда из России. В ней Шагал отрицал, что он играл какую-либо роль в поиске еврейского стиля, и пытался утаить свой прошлый интерес к еврейскому искусству. Перед тем, как анализировать эту статью, необходимо вспомнить творческий путь художника. Впервые Шагал столкнулся с еврейским искусством в мастерской Пэна, благодаря газете о еврейско-немецком искусстве "Ost und West", а также встречаясь с другими еврейскими художниками (такими, как Лисицкий, Юдовин, Цадкин и др.). Во время своего пребывания в Санкт-Петербурге Шагал посещал в основном наиболее ярких и значительных представителей еврейского культурного движения: барона Гинцбурга, члена исторического и этнографического обществ, который выплачивал ему ежемесячно стипендию и ввел в зарождающийся круг еврейского искусства; Макса Винавера, оплатившего его поездку в Париж; еврейского художника Леона Бакста. Его интеграция с еврейскими художественными кругами была продолжена в Париже, где он сразу же вступил в контакт с евреями, которые могли ему помочь там обосноваться - художником по имени Эренбург (родственник писателя) и Соней Делоне, которая ввела его в круг авангардистов. В "Улье" он познакомился со своими соседями - еврейскими художниками, будущими основателями журнала "Maхмадим" Чайковым, Кёнигом, Эпштейном и Лихтенштейном. В статье 1922 г. Шагал смеялся над их бесконечными спорами о существовании еврейского искусства, так как чувствовал, что приносит больше пользы своими картинами, чем разговорами.

После возвращения из Парижа в 1914 году он представлял себя новым Антокольским, современным еврейским художником. Выставка 1915 г. в Москве, на которой были выставлены такие картины, как "Молящийся еврей", подтвердила его влияние на молодых еврейских художников - он работал над еврейскими сюжетами в авангардистском стиле, который можно сравнить со стилем Гончаровой и Ларионова. Глубоко убежденный в том, что он является важной фигурой как для авангардистов, так и для еврейского художественного возрождения, Шагал возобновил контакты с еврейскими художниками в Петербурге, в частности, со своим тогдашним конкурентом на звание главы еврейского художественного движения Натаном Альтманом. В этой атмосфере возрастающего интереса к еврейскому искусству Шагал, как и многие другие еврейские художники, принялся иллюстрировать книги на идиш - две поэмы Дер Нистера (3) и "Волшебника" Переца. Шагалу также была поручена роспись еврейской средней школы. В ноябре 1916 г. его присутствие на выставке вместе с Альтманом позволило ему вступить в контакт с еврейскими художниками Москвы. Шагал участвовал в процессе возрождения еврейского искусства не только создавая свои картины, но также и принимая участие в организации еврейских художественных структур. Он участвовал в создании Еврейского общества поощрения художеств в Петрограде, а также сменил Альтмана и Лисицкого на посту главы Московского филиала этого общества. Он принимал участие в деятельности кружка еврейских писателей и поэтов Москвы, а также был одним из организаторов Московского филиала Культур-Лиги.

После революции значимость Шагала как одной из ведущих фигур еврейского искусства в России возросла благодаря публикации ряда статей Эфроса и Тугендхольда, в особенности же после выхода их книги, посвященной Шагалу. Оба критика говорили о нем, как об одном из величайших еврейских художников. Шагал также воплощал в себе образ идеального нового еврейского художника для Рыбака и Аронсона, как это можно видеть в их статье "Пути еврейского искусства". Последним вкладом Шагала в движение еврейского культурного возрождения является его участие в работе Еврейского театра в Москве, где он создал декорации к пьесам, поставленным Грановским. Таким образом, согласно своим действиям, а также мнению теоретиков еврейского искусства, Шагал являлся одним из ярчайших представителей эпохи возрождения еврейского искусства.

Однако этого уже не видно в статье 1922 г. В ней Шагал с большой долей иронии упоминает о дискуссии своих друзей из "Улья". Однако, как уже было сказано, он был очень близок с ними и даже соперничал в поисках еврейского стиля. В этой статье он минимизировал свое участие в еврейском культурном движении, говоря о себе, как об обособленном художнике, и даже отрицал само существование "национального искусства".

Эта статья Шагала показывает, насколько сложным было его отношение к еврейскому искусству. С одной стороны, он прекрасно понимал интернациональность современного искусства, и в то же время гордился тем, что он еврей. Шагал не слишком хорошо представлял себя в роли художника, возрождающего еврейское искусство, но, скорее, в роли продолжателя еврейской традиции религиозного искусства. В отличие от своих учеников, которые часто пользовались предметами, собранными во время этнографических экспедиций, у него не было необходимости искусственно создавать еврейские традиции и фольклор: они были заложены в нем, он все свое детство провел в этой атмосфере. Все дискуссии, как устные, так и письменные, были, по его мнению, бесплодными и бесполезными. Только само искусство, только практика могли дать ответ на вопрос о существовании еврейского искусства. Именно в произведениях Шагала мы можем найти его понимание еврейского искусства и проследить всю важность еврейского художественного движения.

Эта статья отражает горечь Шагала в 1920-е годы: его отъезд из Витебска из-за первенства Малевича, его провал в театре Габима, где в качестве декоратора ему предпочли Альтмана, а также его споры с Грановским, которые раздражали Шагала. Считавший себя одним из величайших еврейских художников, а также одним из наиболее респектабельных авангардистов, он чувствовал себя ненужным, преданным. Это чувство разочарования и усталости, которое Шагал испытывал, покидая Россию, заставило его написать эту статью как реванш перед теми, кто оказался сильнее его. Насмешливый, иронический тон был нужен лишь для того, чтобы спрятать чувство беспокойства. Его участие как в революции, так и в движении возрождения еврейского искусства закончилось провалом. В этой статье Шагал свел счеты с еврейским искусством, не предоставившим ему того, чего он ожидал от него.

Несмотря на свое отречение в 1922 г. и презрение к движению за создание нового еврейского искусства, Шагал своими методами продолжал бороться за еврейское искусство, о чем свидетельствуют его более поздние статьи и высказывания. В своем заявлении, сделанном в 1935 г. по поводу открытия в Вильно Еврейского Научного Института, Шагал вернулся на свои прежние позиции по отношению к еврейскому искусству. В отличие от статьи 1922 г., в которой он ставил себя в стороне от движения возрождения еврейского искусства, в ответ на острый всплеск антисемитизма Шагал утверждал, что он - еврейский художник. На церемонии открытия он выразил сожаление по поводу отсутствия подобного института искусства или просто музея, а также заявил о необходимости еврейскому народу иметь свое искусство. Шагал объяснял презрение евреев по отношению к своим деятелям искусства отсутствием художественного вкуса, который вызван недостатком великих современных национальных художников, писателей и мыслителей. Шагал говорил: "У нас, евреев, нет своего Бодлера, Теофиля Готье, Аполлинера, нет такой личности, которая мощной рукой выковала бы художественный вкус и современные критерии". (4) Он выражал сожаление по поводу того, что еврейские писатели не интересуются живописью, которая для них "чужда и не нужна". "Весь мир для них - в литературе". Шагал мечтал о сотрудничестве писателей и художников для взаимного обогащения языка. Художника удивляло и возмущало всеобщее презрение еврейского общества по отношению к художникам в пользу писателей, единственно достойных, по их мнению, уважения. Несмотря на намеки в статье 1922 г. на "тех, кто расписывал деревянные местечковые синагоги", он сожалел, что евреи являются народом лишь Книги, и желал, чтобы они стали народом искусства. И для этого "нужна пропаганда искусства не как вещи вне нас, но как части нашей внутренней жизни". (5) В качестве конкретных проектов Шагал вернулся к своим предложениям, сделанным во время революции. Свой авангардистский революционный идеал он сдабривал соусом еврейского искусства. Его былые проекты создания школы в Витебске сменились другими, более масштабными: пропаганда искусства, музеев, проведение конференций по истории искусства, создание клубов рабочих, специализированных школ, организация международных выставок, обучение педагогического персонала и студентов с помощью книг и газет об искусстве. 

Пэн и Шагал почувствовали необходимость создания еврейской культуры, основанной на культурном и историческом единстве. Они хотели не только того, чтобы еврейское искусство существовало и было сопоставимо с французским и русским искусством, но также, чтобы оно стало формой национальной деятельности. Не актами борьбы, а своим творчеством, основанным на еврейских традициях, они внесли вклад в еврейскую культуру. Они попытались передать свое стремление к единению еврейской культуры другим еврейским художникам. Вот, например, с каким чувством Шагал формулировал эту необходимость: "Мы же, сегодняшние евреи, чьи предки тысячи лет назад создали Танах, Книги Пророков - основу для религий многих народов, - теперь мы хотим иметь и свое искусство, свою живопись, которая получила бы в мире свой резонанс". (6) Шагал ставил себя в один ряд с еврейским народом, имеющим тысячелетнюю историю, и выражал этим свое чувство принадлежности к нему, желание разделить его судьбу. И эта вера требовала не просто наличия легкого интереса, но, скорее, активной защиты своего от чужого. Еврейское искусство было, возможно, не целью, а только средством, возможностью служить еврейскому народу.

В третьей статье, (7) написанной в 1944 г. в ответ на публикацию книги поэта Фефера, которую иллюстрировал Шагал, художник с чувством ностальгии вспоминает родину и свое детство. Он говорит о своем счастье иллюстрировать книги еврейских авторов, и, в частности, книги Фефера, который является для него представителем целой страны и целого народа. Шагал проводит параллель между своими довоенной и послевоенной точками зрения. У него больше нет иллюзий по поводу искусства и своих былых убеждений. Он уже не считает, что искусство - это "невеста, вся зарывшаяся в свои вуали и шлейфы". (8) Ей, скорее, приходится "тосковать в своем замке - и ее просто "покупали за деньги". Возвращаясь к своим призывам к культуре живописи и ко всеобщему участию в искусстве и живописи, Шагал считает, что во время войны искусство является довольно незначительным занятием. Вся статья как бы преломляется через призму геноцида. Потрясенный действиями "врагов"- нацистов - он восхваляет еврейских борцов и защитников еврейского народа и культуры, в особенности тех, кто находился в Варшавском гетто. Шагал призывает деятелей искусств сопротивляться, своими произведениями укреплять сердца борцов и помочь еврейскому народу собраться с силами. Таким образом, эта статья вовсе не является чисто теоретической, это скорее призыв к действию, к жизни, к "гению" еврейского народа. Преследование евреев укрепило связь Шагала со своим народом. Он считает себя частью народа, оставляя в стороне споры о еврейском искусстве. Главное для Шагала - показать героизм еврейских сопротивленцев, которые, по его мнению, имеют для еврейской культуры такое же значение, как Перец, Эйнштейн или Писарро... Это - гимн не еврейскому искусству, а мужеству героев еврейского сопротивления.

Таким образом, мнение Шагала со временем менялось. Часто противоречивый, художник приспосабливался к эпохе, к стране, в которой он жил, к собственным нуждам. Он отстаивал поочередно, а иногда и одновременно две противоположные точки зрения: с одной стороны, он говорил о себе, как о художнике-космополите, лишенном национальности, равнодушном к спорам о еврейском искусстве, а с другой стороны, он всегда ссылался на свое еврейское происхождение и утверждал, что он - еврейский художник. Ироничный и презрительный в 1922 г. по отношению к сторонникам еврейского искусства за то, что они сумели обойтись без него, он мог превратиться через несколько лет, во время, когда его народу угрожала опасность, в яростного защитника еврейской культуры. Несмотря на смены настроения и сложность характера, Шагал всегда оставался преданным своим еврейским корням и Израилю, а также всегда во времена кризиса сознавал свою роль как еврейского художника. Наличие столь противоречивых позиций отражает не только необходимость признания, но и всю сложность проблемы еврейского искусства и еврейского художника, который пытается объединить желание участвовать в мировом художественном процессе и необходимость отразить в своем творчестве собственную национальную принадлежность.

 

Перевод с французского.

 

1. Об этом см.: Amishai-Maisels Z. Chagall and the jewish revival: center or periphery? // Tradition and Revolution. The Jewish Renaissance in Russian Avant-Garde Art 1912-1928. Israel Museum, Jerusalem, 1987. P.71-100.

2. Chagall M. Bletlakh (на идиш) // Schtrom. Моscou, 1922. №1. С.44-46. См. также слегка измененный текст: Eygens (на идиш) // Di Zukunft. New York. June, 1925; перевод: Leneman. Un enfant juif de Vitebsk, Marc Chagall. Paris, 1983. P.92-94; Шагал М. Листки // Ангел над крышами. Стихи, проза, статьи, выступления, письма. Перевел с идиш Л.Беринский. М., 1989. С.123-126.

3. Дер Нистер (1884-1950) - псевдоним Пинкеса Кагановича, идишистского писателя.

4. Шагал Марк. Что мы должны сделать для еврейского искусства // Ангел над крышами. С.127-132.

5. Там же. С.130.

6. Там же. С.129.

7. Приходит время // Ангел над крышами. С.133-141.

8. Там же. С.137.

 

Шагаловский сборник. Вып. 2. Материалы VI-IX Шагаловских чтений в Витебске (1996-1999). Витебск, 2004. С. 81-84.

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva